НОВОСТИ    ОБ АВТОРЕ    ТЕКСТЫ    ФОТО    ПРЕССА    ПАРАРЕАЛИЗМ

Главная / Пьесы / Болезнь Праслова (Драма в в двух действиях)

Вечер. Гостиная, освещенная дюжиной свечей. Все в этой гостиной говорит о том, что она принадлежит очень богатому человеку. Властность исходит от ухоженных ее предметов. Люди, входящие в эту залу должны, вероятно, испытывать торжественность и желание спрятать куда-нибудь руки. В ее воздухе улыбаются львы. Это, скорее, и не гос-тиная богатого человека. Это - гостиная сама по себе, гостиная, не нуждающаяся ни в ком, гостиная, существовавшая задолго и уходящая в века. Окна, обращенные внутрь. Ог-ромные окна, созерцающие гостиную во всем ее великолепии. Гостиная сама у себя в гостях. Потому гостиная. Потому такая торжественность. Темные и зеленые тона. Серебро. Книги. Внушительные. Непременно внушительные книги. Мебель. Внушительная. Несколько не соответствует общему настроению буфет. Маленький, неказистый, вместе с тем ка-кой-то трогательный и уютный, он смотрится бедным, но любимым родственником. В остальном, мебель внушительная. Определенно, люди здесь могут быть только поме-хой…Серебро. Книги. Рояль.

Рояль. Вот, что есть главное в гостиной. Ах, какой рояль! Кажется, что он напря-жен в своем стремлении стать аккордом, стать музыкой, вознестись над этой гостиной, увидеть ее сверху крохотной, не боле спичечного коробка и смеяться, смеяться, выказывая свои великолепные ослепительные зубы.

Смеются. Там, за стеной, далеко, смеются. Открывается шампанское. Молчат. Кто-то говорит глухим голосом. Опять смеются, шумят, шумят. Слов не разобрать. Нам и не надобно их разбирать. Мы заворожены. Мы здесь, где холодно, но возможны чудеса и музыка. Выделяется один низкий женский голос.

Голос, женский Артур, не делай этого, прошу тебя, не нужно… Артур… Стыд-но, Артур, перед людьми стыдно… Прошу тебя, не делай этого… Люди не понимают… Ни-кто не понимает… Что ты делаешь? Я не пойду с тобой! Оставь меня! Я никуда не пойду! Пусти! Что ты делаешь, Артур? Вернись!

Звон разбитого стекла. Крик. Где-то рядом. Когда открывается массивная дверь, мы убеждаемся в этом. Крик полоской света прорывается к нам, нарушая гармонию, но это длится недолго. Вот уже дверь закрыта. Пауза. Плач. По-видимому, плачет эта самая женщина. Неожиданно высоко и с сипотцой. Наверное, она курит. Шум за стеной делает-ся все тише, тише…

Зажигается какое-то электричество в стене. Мы видим вошедшего человека. Это - Артур Александрович Праслов. Среднего роста благообразный седовласый человек около шестидесяти. Что еще? Пожалуй, трудно что-либо добавить. Таких людей не схватыва-ешь сразу. Нет в нем чего-либо примечательного, особенного. Разве движения несколько скованны, но виной тому может быть одежда. На Праслове - фрак, бабочка. В руках бу-тылка с шампанским, однако, он не кажется пьяным.

Все, что происходит в последствие, делается медленно, создается впечатление, что Праслов продумал каждую мелочь. Кажется, что каждое его действие таит в себе глубо-чайший смысл. Однако же, на деле, совершаются, как минимум, поступки довольно стран-ные, необъяснимые поступки.

Праслов пьет шампанское из горлышка. Ставит бутылку на столик. Праслов подхо-дит к роялю, гладит его, закрывает крышки. Праслов подходит к шкафу. Берет вазу, до-верху наполненную сухими лепестками белых роз. Возвращается к роялю. Берет из вазы по лепестку и выкладывает на гладкой поверхности какой-то сложный узор. Положит лепе-сток, отойдет в сторону, посмотрит сквозь ресницы, хорошо ли это у него вышло. Поло-жит другой, отойдет, сделает глоток шампанского. Можно подумать, что работает ху-дожник.

Кажется, закончил. Улыбается. Посыпает себя остатками лепестков из вазы. Сча-стливейшим образом улыбается.

Праслов снимает фрак. Праслов снимает бабочку. Праслов снимает брюки. Праслов превращается в ребенка. Если бы не седина, точно можно было бы подумать, что это- ребенок. Праслов забирается на рояль. Праслов ложится на рояль, свернувшись калачиком. Праслов превращается в эмбриона.

Гаснет электрический свет.

Тихо. Совсем тихо. Как будто и не было никакого шума за стеной.

Одна за другой гаснут свечи.

Темно. Как будто и не было никакой гостиной.



И все же гостиная существует. При дневном освещении, когда предметы близоруки, без рояля, гостиная стала еще просторнее. Уже нет той царственности, но все же, все же… Люди здесь могут быть только помехой.

Это - точное наблюдение. В вызывающе коротком наряде горничной Жанны, в ее движениях - никакой степенности, почтительности. Она делает вид, что протирает пыль. Ухаживать за такой гостиной должна была бы полная женщина преклонных лет, лучше всего немая. Жанна - молода, говорлива, она даже сама с собой разговаривает вслух. Сквер-ная привычка. Чудовищная привычка. И фантазирует, все время фантазирует. Фантазии пустые, детские. Люди могут быть здесь только помехой.

За Жанной не без удовольствия и не без вожделения наблюдает Грохотов, немоло-дой и легкомысленный человек. Почему-то врач. Кто позволил ему быть им? Врач должен быть другим. У этого нет ни очков, ни лысины. И седина неровная. Неблагородная седина. Сердце кровью обливается видеть, как Грохотов развалился в кресле в долгополом пальто цвета дождя и ботинках. Он, несмотря на серое, в тон пальто лицо - тоже фантазер, только его фантазии совсем другого свойства. Неприятного свойства фантазии.

И что эти люди забыли здесь?

Жанна: Блеск. Я бы назвала это - блеском. Матовый блеск. Как вы думаете, Грохотов, это - матовый блеск? Можно это назвать матовым блеском?

Грохотов: Отчего бы и не так?

Жанна: Но есть другой блеск. Как будто язычки голубоватого пламени про-мелькивают откуда-то изнутри. Я не знаю, как назвать такой блеск. Острый? Острый блеск? Это не звучит. Как назвать такой блеск?

Грохотов: Просто блеск.

Жанна: Нет. Когда мы говорим "матовый блеск", сразу же делается понятным, потому что используется дополнительное слово "матовый". И здесь должно быть дополни-тельное слово. Я подобрала "острый", но оно не подходит. Подберите другое слово.



Грохотов: Стрекоза.

Жанна: Что "стрекоза"?

Грохотов: Слово.

Жанна: При чем здесь стрекоза?

Грохотов: Вы - стрекоза.

Жанна: Вы все шутите, Грохотов, а мне - не до шуток. Я всерьез хочу подобрать эпитет.

Грохотов: А зачем вам это?

Жанна: Нужно.

Грохотов: И все же?

Жанна: Так легче жить.

Грохотов: Легче жить?

Жанна: Да. Вы думаете - это веселенькое занятие целыми днями протирать пыль в зловещей, чудовищной гостиной? Я стараюсь отвлекаться. Вот, придумываю разные слова, складываю их в словосочетания. Это увлекательно. Это развивает речь. Потом я ис-пользую это в стихах.

Грохотов: Вы пишите стихи?

Жанна: Конечно. У меня сейчас такой возраст. Нужно писать стихи, чтобы не пропасть.

Грохотов: Что, простите?

Жанна: Чтобы не пропасть. Разве вы не знаете как просто пропасть девушке в моем возрасте и с моей внешностью?



Жанна: Вы надо мной смеетесь?

Грохотов: Нет, я просто смеюсь.

Жанна: Займитесь делом.

Грохотов: Придумать слово?

Жанна: У вас ничего не выйдет.

Грохотов: Почему вы так думаете?

Жанна: Вы назвали меня стрекозой, а во мне от стрекозы ничего нет.

Грохотов: Как же так, а крылышки?

Жанна: Какие крылышки?

Грохотов: Вы разве не знаете, что у вас есть крылышки?

Жанна: Вы имеете в виду мой фартучек?

Грохотов: Нет, у вас на спине на самом деле есть крылышки. Прозрачные такие, прямо как у стрекозы.

Жанна: (Пытается заглянуть за спину.) Там нет крыльев.

Грохотов: А вы, перед тем как повернуться, не думаете о том, как вы повернетесь?

Жанна: Как я повернусь?

Грохотов: Ну - да, как вы поведете плечиком, как вы оттопырите мизинчик и тому подобное?

Жанна: Какие глупости вы говорите.

Грохотов: У вас это получается само по себе?

Жанна: А что?

Грохотов: Нет, ничего. Просто мне интересно знать, нравится ли вам, когда на вас смотрят мужчины?



Жанна: (Покраснев.) Вот что, Грохотов, вернитесь в прихожую и снимите, на-конец это свое зловещее чудовищное пальто, мне все время кажется, что оно мокрое. Мне становится зябко, когда я смотрю на вас. И вообще, это некультурно, сидеть в гостиной в пальто.

Грохотов: И не подумаю.

Жанна: Почему, Грохотов?

Грохотов: Я очень ленив.

Жанна: Вы хотите, чтобы я отнесла вас в прихожую?

Грохотов: Да.

Жанна: У вас ничего не выйдет.

Грохотов: И потом, я так промерз. Скорее бы уж снег. Когда снег ложится, кажется, что делается теплее. Это потому, что появляется определенность. А определен-ность - это покой. Знаете, как покойно в Сибири? Вам не приходилось там бывать? Там по-койно, и люди все покойные. Они, от того, что покойные, все мудрыми кажутся. Я много лет в Сибири проработал. Думаю, что туда и ссылали не с тем, чтобы помучить, а чтобы успокоить.

Жанна: Что же вы там не остались?

Грохотов: Ну что вы, я - человек городской, испорченный. Я для тех мест опасен. От меня любой климат перемениться может. А что, к примеру, хорошего будет, если там начнутся дожди в декабре? И потом, ссылка - это хорошо, но не по мне. Ссылка - это для людей творческих, а я, повторяю, ленив… Тем не менее, снег теперь был бы хорош, а то тревожно как-то. Последние дни я все время чувствую тревогу. Как будто потерял что-то, а что, не могу вспомнить. (Пауза.) Ну, да Бог с ним. Так вы не ответили мне на вопрос.

Жанна: Я не знаю, какой такой вопрос.

Грохотов: Про мужчин.

Жанна: Что вы меня спросили?

Грохотов: Вам нравится, когда на вас смотрят мужчины?



Жанна: Вернитесь в прихожую и снимите свое чудовищное зловещее пальто.

Грохотов: Что вам далось мое пальто? Оно сухое. Вы можете подойти и потрогать.

Жанна: Гостиная не любит, когда к ней относятся неуважительно.

Грохотов: Что?

Жанна: Гостиная не любит, когда к ней относятся неуважительно.

Грохотов: Откуда вы знаете?

Жанна: Знаю.

Грохотов: Вы что, беседуете с ней?

Жанна: Знаю и все. За подобные вольности гостиная мстит. Вы будете наказаны.

Грохотов: Вы городите чушь, милая Жанна.

Жанна: Вовсе нет. Вы знаете, как погибла матушка Артура Александро-вича?

Грохотов: А разве она погибла?

Жанна: Да, а вы разве не заметили, что она вот уже которую неделю не появляется на людях?

Грохотов: Ну, болеет наверное, или уехала к родственникам.

Жанна: Ничего подобного. Она погибла.

Грохотов: Я бы знал.

Жанна: Это тщательно скрывают ото всех… даже от себя.



Жанна: Не смейтесь. Вы перестанете смеяться, когда узнаете, насколько чудовищной была ее смерть. Вот скажите, как вы думаете, от чего она умерла?

Грохотов: (Смеется.) Я знаю, что вы ссоритесь, даже знаю, что она пару раз таскала вас за волосы. Терпите, терпите, она здесь самая главная. Если ей и суждено уме-реть, дай ей Бог здоровья, умрет она, я думаю, от невыносимой старости… ну, и, немного от вредности.

Жанна: Вовсе нет. Это тщательно скрывается, но я узнала. Она умерла по-другому.

Грохотов: И как же она умерла?

Жанна: (Шепотом.) Ее придавил буфет.

Грохотов: (Смеется.) Придавил буфет?

Жанна: Именно. Вот этот самый буфет.

Грохотов: Мой самый любимый предмет в этом доме.

Жанна: Ее нашли придавленной буфетом к стене. Расстояние между бу-фетом и стеной достаточное, чтобы там могли свободно поместиться три, даже четыре ма-тушки. Да и сам буфет? Ну что это? Я понимаю, книжный шкаф, вон какой! Вопрос. Как случилось, что Елизавета Теофиловна оказалась придавленной буфетом к стене? Она же не могла сама двинуть буфет на себя? В ее то годы?

Грохотов: (Смеется.) За что же ее так? Неужели и она любила приклады-ваться к графинчику?

Жанна: Она протирала мебель грязной тряпкой. И плевала на полировку перед тем как протирать ее. А нужно было пользоваться полиролью… И ругалась здесь. Все-гда ругалась. Нецензурно… ну, и таскала меня за волосы. А я же ухаживаю за гостиной.

Грохотов: (Смеется.) Дождетесь вы от нее. Приедет, задаст вам на орехи, будете знать. (Пауза.) Вы фантазерка. Вы любите фантазировать?

Жанна: (Надув губки.) Я люблю фантазировать, но это - чистая правда, так что, пожалуйста, пройдите в прихожую и снимите свое пальто.



Грохотов: Грустные фантазии.

Жанна: Это не фантазии. Эта гостиная когда-нибудь поглотит меня.

Грохотов: Поглотит? Как это?

Жанна: Очень просто. Внешне это будет выглядеть, как будто я исчезла. Был человек, и нет его.

Грохотов: Вас то за что, прелестное дитя?

Жанна: За вольнодумство.

Грохотов: Боже мой, откуда вы знаете это слово?

Жанна: Я читаю.

Грохотов: (Смеется.) Значит вольнодумство? Вы - вольтерианка?

Жанна: (Пожимает плечами.) Не знаю, наверное.

Грохотов: Хотелось бы мне забраться в вашу чудную головку, там наверное такое творится?

Жанна: Не нужно забираться в мою чудную головку. Я ничего не скры-ваю. Могу и сама вам все рассказать.

Грохотов: А стыдливость? Девичья стыдливость?

Жанна: У меня нет фантазий, за которые мне было бы стыдно.

Грохотов: А здесь вы лукавите.

Жанна: С чего это?

Грохотов: Вы уже большая девочка. За вами, наверное, ухаживают ваши сверстники с весной в глазах?

Жанна: Я не знаю.

Грохотов: Не знаете?

Жанна: Они не интересуют меня. Мне нравятся мужчины постарше.

Грохотов: Правда?

Жанна: Вас это не касается.

Грохотов: Почему?

Жанна: Вы всегда говорите глупости, и от вас всегда не знаешь чего ждать. Вы - колкий какой-то. Вы говорите, вроде бы обыкновенные вещи, а кажется, что смеетесь, хотя сами не смеетесь. Нисколечко не смеетесь.

Грохотов: (Смеется.) Правда?

Жанна: Да.

Грохотов: Но это нравится женщинам.

Жанна: Есть и другое. Главное.

Грохотов: И что же? Поделитесь со мной, сделайте одолжение.

Жанна: Зачем вам?

Грохотов: Буду знать наперед. Может быть, полюблю, а мне не станут от-вечать взаимностью. Может же случиться такое?

Жанна: Не может.

Грохотов: Что же я такой старый?

Жанна: Не в этом дело. Вы еще совсем не старый.

Грохотов: Спасибо. Тогда что?

Жанна: У вас жена.

Грохотов: Нет.

Жанна: У вас жена, я знаю.

Грохотов: Да нет же.

Жанна: А что с ней?

Грохотов: Ее тоже придавило буфетом.

Жанна: Не нужно говорить такие вещи. Это достаточно серьезно.

Грохотов: Ну ладно, ладно, не буду. Я выгнал ее.

Жанна: То есть как это "выгнал"?

Грохотов: Сказал "позвольте вам выйти вон".

Жанна: И она ушла?

Грохотов: И она ушла.

Жанна: На улице была стужа, слякоть. Она шла под проливным дождем и плакала, бедная маленькая Ли.

Грохотов: Откуда вы знаете как я ее называл?

Жанна: Вы как-то приходили с ней к Артуру Александровичу.

Грохотов: А вы наблюдательная.

Жанна: Вы потому теперь бываете у нас каждый день?

Грохотов: Ну, допустим, не каждый день.

Жанна: Потому?

Грохотов: Не знаю. Нет. У вас хорошо.

Жанна: У нас хорошо?!

Грохотов: У вас музыка.

Жанна: Но Артур Александрович теперь не играет.

Грохотов: Он не играет, а музыка осталась. И даже хорошо, что он не игра-ет. Мне больше никуда не хочется. Работать я уже не люблю, дома, наедине с собой неинте-ресно. Я себе не интересен. Друзей, особенно, не нажил. Так что выбор у меня не богат. Вы меня не гоните. Потом, у вас всегда можно чего-нибудь вкусненького перекусить, выпить рюмочку - другую, опять же - музыка. Правда, музыка, последнее время, все тише и тише. Почему? Вы не знаете? А вы не слышите музыку?

Жанна: (Со слезами на глазах.) Маленькая Ли, бедная маленькая Ли. Она шла под дождем…

Грохотов: За ней приехала машина. Машина, действительно похожая на буфет. Машина ее любовника. Блестящая. Остро.

Жанна: Правда? (Запрыгивает на колени к Грохотову.) У Ли был любов-ник? Как интересно! Расскажите!

Грохотов: А вы непосредственная.

Жанна: Расскажите! Я люблю истории с любовниками.

Грохотов: (Кладет ей руку на бедро.) Правда?

Жанна: (Соскакивает с колен Грохотова.) Не нужно так. Я заскочила к вам на колени не как женщина.

Грохотов: А как кто вы заскочили мне на колени?

Жанна: Как ребенок. Как наивный ребенок, который любит разные инте-ресные истории. Вы меня не так воспринимаете. Мне иногда кажется…

Грохотов: Что же вам кажется иногда?

Жанна: Я не хочу говорить этого. Я боюсь вас обидеть.

Грохотов: Ничего, я не обидчивый. Так что же вам кажется иногда?

Жанна: Давайте поговорим о другом.

Грохотов: Зачем же о другом? Мне это интересно.

Жанна: Мне кажется, что вы заигрываете со мной.

Грохотов: А это плохо?

Жанна: Не то слово. Это ужасно. Я вам только что говорила о гостиной.

Грохотов: Черт с ней, с этой гостиной. Садитесь, я не буду вас трогать.

Жанна: Будете.

Грохотов: Я обещаю.

Жанна: Вы нарушите обещание. Простите меня. Я не подумала.

Грохотов: Что вы не подумали?

Жанна: Мужчине трудно удержаться, когда у него на коленях сидит такая девушка, да еще с крылышками за спиной, такая стрекоза… или ангел. Я похожа на ангела?



Мужское отделение психиатрической больницы. Просторное помещение. Похоже на холл. Стены выкрашены краской розоватого, этакого телесного цвета. На огромных окнах такие же розовые шторы. Такие же телесные, чуть темнее. Иначе мы и не смогли бы раз-личить эти шторы.

По холлу прогуливаются пациенты. В движениях каждого из них заключена геомет-рия. Кто-то своим путешествием вычерчивает треугольник. Кто-то движется по прямой, туда и обратно. Есть и неподвижные больные. Их фигуры напоминают манекены. Говорят немного и только шепотом. К такому движению скоро привыкаешь, и пациенты вскоре как бы сливаются с интерьером. Однако стоит кому-нибудь из них изменить рисунок своего движения, или скажем, сменить позу, как это тотчас становится событием. В углах по-мещения сахарными головами сонные санитары.

В центре холла установлены плетеные кресла. Четыре кресла. В одном из них жен-щина лет тридцати - тридцати пяти. Очень и очень красивая. Эталонная красота. Кра-сота, отпугивающая большинство мужчин видимой недоступностью, недостижимостью, сходством с предметом. Красота, отторгающая дурное. Судя по тому, что на женщине белый халат, женщина - врач. Элла Леонидовна Павлюк.

Трое ее пациентов одеты в коричневые пижамы разных оттенков, от беж до тем-но-коричневого, почти черного. В светлой пижаме - Михаил Михайлович Умароцкий, тучный пожилой человек с мя-систым носом и по-собачьи грустными карими глазам.

В темной - маленький, белесый, точно светящийся изнутри Виталий Михайлович Голиков в очках с толстыми линзами и с брезгливо оттопыренной нижней губой.

И, наконец, Праслов. Праслов кажется безжизненным и опустошенным. Бесконечно уставший человек. Он как будто спит с открытыми глазами.

Павлюк: Кто из вас это сказал? Кто сказал, что я похожа на ангела? Голи-ков? Умароцкий? А может быть, это сказали вы, Праслов?

Умароцкий: Праслов не говорит с нами.

Павлюк: Но, может быть, он говорит сам с собой?

Умароцкий: Если он и говорит сам с собой, мы не услышим.

Павлюк: Выходит, что мы не можем услышать то, о чем думают другие?

Голиков: Вот как вы повернули? За вами такое водится. При чем здесь "не можем услышать?" Человек может все. Но. Тут-то и возникает это препротивное, заковыри-стое "но". Одно дело - то, что мы говорим сами себе, другое дело-то, о чем мы думаем в это время. Это, согласитесь, разные вещи.

Павлюк: Вот как?

Умароцкий: Человек сложно устроен, Элла Леонидовна.

Павлюк: Благодарю вас, Михаил Михайлович.

Умароцкий: Вы не обижайтесь на меня, я просто постарше вас.

Павлюк: Почему вы решили, что я на вас обиделась?

Умароцкий: Я не услышал, но почувствовал вашу обиду. Это - к нашему раз-говору. Я не обладаю талантом Виталия Михайловича, но все - все чувствую. И вообще, вам не кажется, что теперь, когда мы сидим так вот дружненько рядом, мы являем собой одно целое? Ну, уж если и не одно целое, то ниточкой одной, верно, связаны. Мы - в клубке. Вот вы, Элла Леонидовна пойдете сегодня домой, а ниточка за вами потянется. Я спать лягу, дерну за ниточку, вы и вспомните обо мне, и Виталий Михайлович вспомнит, и на бок по-вернется.

Павлюк: А Артур Александрович?



Павлюк: Хорошо. Так кто же все - таки сказал, что я похожа на ангела?

Умароцкий: Кто угодно мог бы это сказать…

Павлюк: Вот как?

Умароцкий: Кто угодно, только не я.

Павлюк: Вы так не считаете?

Голиков: Я так не считаю. Мало того, я считаю иначе.

Умароцкий: Не требуйте от него, чтобы он открыл вам свой код.

Павлюк: Свой код?

Умароцкий: Да, он вас закодировал. Он кодирует всех женщин.

Голиков: Женщин. Только женщин. Эллу я не кодировал.

Павлюк: Эллу Леонидовну.

Голиков: Эллу Леонидовну я не кодировал.

Павлюк: Почему, Голиков, по-вашему я не женщина?

Голиков: Вы сказали, Элла Леонидовна.

Павлюк: Я не говорила ничего подобного.

Голиков: Вы думали об этом. Вы думали, - "Неплохое сравнение с анге-лом. Разве и на самом деле я не ангел? Меня и в детстве часто называли ангелом. Ангелом или стрекозой. Разве теперь во мне ничего не осталось от меня маленькой?" А взгрустнуть о том, что "наверное, ничего не осталось" вы не успели. Я вмешался. Я - торопыга, знаете ли.



Павлюк: Вот как?

Голиков: Люди часто прибегают к подобным сравнениям, когда видят пе-ред собой детей, особенно девочек, и хорошеньких женщин. И, доложу я вам, бывает, что не без основания. Действительно, среди детей и женщин, правда, не обязательно хоршеньких, встречаются и ангелы и стрекозы, но не так часто. Надобно уметь выделять одну деталь. А какую, пожалуй, я сокрою, иначе это и не разговор, а монолог. Если вам интересно, если вам действительно интересно говорить с нами, попытайтесь угадать, какую именно деталь?

Павлюк: Не знаю.

Голиков: Вы не думаете над вопросом.

Павлюк: Не знаю.

Голиков: Очень жаль.

Павлюк: Может быть, крылья?

Голиков: Крылышки? А можно увидеть крылышки ангела, как думаете?

Павлюк: Сдаюсь.

Голиков: Что?

Павлюк: А можете ли вы сдаваться? Имеется ли у вас такое право? Если только, конечно, мы видим перед собой не женщину, но спасателя наших искалеченных душ?

Павлюк: По-моему вы хотите обидеть меня.



Голиков: Простите, простите меня! Простите нас!

Умароцкий: Простите нас, простите!



Павлюк: Вот видите, что вы наделали?! Прекратите сейчас же!

Голиков: (Садится на место.) Вы не собираетесь его вернуть? (Пауза.) Да, это - плохо. Это нам совсем ни к чему. (Пауза.) Однако вернемся к ангелам и стрекозам… (Пауза.) Может быть, все - таки, попытаться его вернуть? (Пауза.) Ну, что же. Итак, ангелы. Все дело в голосе. В звуках. В звуках сокрыто такое! (Пауза. Взволнованно.) Здесь совсем другие звуки. (Закрывает глаза.) Здесь теперь непокойно. Вы еще пожалеете…

Павлюк: Что?

Голиков: (Как будто, засыпая.) Вы еще пожалеете что впустили эти звуки сюда. Они должны находиться в другом месте. Здесь им нельзя. Им, может быть вообще нельзя на Земле. А космос - это выше понимания. Так далеко даже мне не добраться. (Как- будто проснувшись, громко.) Здесь становится опасно! (Прислушивается к чему-то , прижав пальцы к вискам. Лицо напряжено.)

Павлюк: Вам плохо, Виталий Михайлович?

Умароцкий: Нет - нет, ему хорошо. Точнее, ему не хорошо, ему как всегда. Просто он услышал, он иногда слышит, но это никак не влияет на его настроение, поведе-ние. Вы не обижайтесь на Виталия, он не виноват в том, что умеет слышать или читать мысли. Он, на самом деле - хороший человек. А Это? Ну что поделать? Это, Элла Леони-довна, Дар Божий.



Умароцкий: Видите, он совершенно спокоен.



Умароцкий: Это же хорошо, что он не видит в вас женщину?



Умароцкий: Он же пациент, мы же пациенты? Вы же не забираетесь, прости-те, к нам на колени?

Павлюк: Какие глупости у вас в голове?!

Умароцкий: У меня нет этого в голове, и у Виталия нет этого в голове. Ниче-го не могу сказать про Праслова, он не с нами, но, судя по выражению его лица, у него тоже нет этого в голове.



Павлюк: А мне кажется, что я чем-то рассердила Голикова.

Умароцкий: Рассердили?

Павлюк: Да, рассердила. Не так ли, Виталий Михайлович?

Голиков: (Отвечает как будто автоматически, не переставая прислуши-ваться.) Вы не пытайтесь тягаться со мной в искусстве читать мысли. Вы можете научиться этому. Это не сложно. Но вы всегда будете опаздывать. Я - торопыга.

Павлюк: (Громко.) Так чем же я рассердила вас?



Павлюк: Вы знаете, Умароцкий?

Умароцкий: Вы прервали его рассказ о Сибири. Он не любит, когда кто-нибудь перебивает его.

Павлюк: Это так?

Голиков: (Прислушивается.) Признаться - да. Да, если признаться. Точнее всего будет ответ "да". Вынужден в этом признаться.

Павлюк: (Охотно принимая тему.) Я попрошу вас продолжить свой рас-сказ.

Умароцкий: Артур Александрович не с нами.

Голиков: (Прислушивается.) Он с нами. Он очень обижен не на нас.

Павлюк: На кого же он обижен?

Голиков: Он не говорит. Он совсем ничего не говорит. Я не слышу ни еди-ного слова. Я слышу другое. Это - не слова.

Павлюк: А что это?

Голиков: Довольно об этом. Мне не хочется думать об этом! Мне нельзя больше думать об этом! Я уже не могу слышать!

Павлюк: Успокойтесь.

Голиков: Мне хочется тишины! (Будто приказывая.) Пауза!



Павлюк: Хорошо. Вы можете продолжить свой рассказ о Сибири.

Голиков: (Отнимает пальцы от висков. Откидывается в кресле.) Я не пом-ню, что рассказывал.



Павлюк: Михаил Михайлович, вы можете вспомнить, на чем остановился Виталий Михайлович?

Умароцкий: Конечно. Его рассказы так поэтичны. Безумно, безумно поэтич-ны, я стараюсь запоминать их. Я пред сном повторяю их. И утром в столовой вспоминаю, проговариваю про себя, как молитву.

Голиков: А молитву, когда же он читает молитву?

Умароцкий: Молитву и рассказы, и молитву, и рассказы, непременно, непре-менно.

Голиков: Он просто хочет польстить мне. Он отчего-то боится меня и хо-чет польстить мне. Почему он боится меня? Разве я делаю что-нибудь плохое? Разве меня нужно бояться?

Павлюк: А кого же, по-вашему нужно бояться?

Голиков: Праслова. Точнее не самого Праслова, а того, что исходит от не-го, того, что теперь вокруг всех нас, того, что еще недавно было там, далеко.

Павлюк: Вам необходимо отвлечься. Продолжите свой рассказ.

Умароцкий: (Напряженно.) Безумно, безумно поэтично.

Павлюк: Так на чем остановился Виталий Михайлович?

Голиков: Не требуйте от него этого, он не сможет вспомнить и заболеет.

Умароцкий: (В отчаянии.) Безумно, безумно поэтично.

Голиков: Не нужно. Я сам попытаюсь вспомнить.

Умароцкий: Это волнение Виталия передалось мне! Я же не зря говорил про нить!

Павлюк: Ну хорошо, не нужно больше думать об этом, Михаил Михайло-вич.

Умароцкий: Да как же так?!



Павлюк: Что вы делаете? Что вы делаете, Голиков?



Умароцкий: Я остановился на том, что там, в январе, где-нибудь незадолго до Крещения, когда музыка, наконец, успокоилась, окончательно разуверившись в людях, и легла сугробами дожидаться нового своего лета, можно выйти во двор и потрогать мороз руками. (Улыбается.) Можно отщипнуть кусочек и попробовать. (Улыбается.) На вкус он - как вата, только хрустит. (Улыбается.) Хрустит, щиплет язык и ударяет в нос. (Смеется.)

Павлюк: А почему вы смеетесь?

Голиков: (Торжественно.) Нас есть, с чем поздравить!

Павлюк: Что-нибудь произошло?

Голиков: Иногда нас становится четверо.

Павлюк: ?

Умароцкий: И один из нас - ангел.



В холле темно. Горит только дежурный свет. Больных , кроме Праслова и Голикова уже нет. Вероятно, тихий час. Праслов стоит около занавешенного окна и, как будто, смотрит в него. По холлу возбужденно ходит Голиков с полотенцем на голове и огромной кружкой в руках. Выглядит довольно комично. Он говорит шепотом, но кажется, что очень громко.

Голиков: …некуда деться. Нам всем некуда деться. И этой девочке, Элле, которой кажется, что она все еще стрекоза, ей тоже некуда деться. Вы скажете, что она врач? Что каждый вечер она приходит домой, садится мужу на колени, или играет на рояле, или что-нибудь еще в этом роде? Ан, нет. Это не так. Домой приходит только привкус Эллы, и у мужа на коленях сидит только привкус Эллы, а сама Элла здесь, с нами, и мы с ней. Умароцкий прав, тысячу раз прав насчет клубка и ниточки. Только простую ниточку, даже очень крепкую можно порвать, а эту - не порвешь. Никогда, ни за что. Вы следите за моей мыслью? И замужем там только привкус Эллы, а на деле замужем она здесь. Вы, Праслов- ее муж. Хотите вы того или нет. А она - ваша жена.

И я - ее муж. И Умароцкий - ее муж. И Гаспаров, и Молодцов, и Кузя этот, и Маслов. Все, все. Все. А она - наша жена. Она принадлежит нам. Мы принадлежим ей, но и она при-надлежит нам. Все читали эти мысли и никто, одновременно. Никто одновременно.

Да поймите же вы, Праслов, нам некуда деться. А раз уж всем нам некуда деться, при-дется принять условия игры. И вам, Праслов, придется принять условия игры. Рано или поздно. Лучше - если пораньше, потому что, как не крути - здесь находятся больные люди. Тяжело больные люди. Кто-то из них может не выдержать. Вы можете себе представить, если они начнут сходить с ума? Идите к нам. Приходите поскорее. Хотите, Элла подарит вам цветы? Разве вам она не нравится?

Я преклоняюсь перед вашей музыкой. Вы исполняете Рахманинова так, как не ис-полнит никто из тех, кто садится за рояль и опускает руки на клавиатуру. Вы исполняете Рахманинова так, как никто и никогда не исполнял, даже сам Рахманинов, но в этом-то все и дело. Ваша музыка разрушительна. Она разрушительна уже потому, что она ничем не отли-чается от желаний. Человек начинает путаться, человек не может разобрать, где желания, а где музыка, где музыка, а где желания. Человек тревожится, потом ему делается страшно, потом он просто сходит с ума. Ваша музыка без вас смертоносна. Идите к нам, Праслов, пока хоть кто-то еще жив! Вам нечего делать там, в гостиной. Я понимаю, что вам горько это слышать, но это так. Так пожалейте же нас, не их, нас. Они - пустые. С ними вы погиб-нете. А мы, с вашей музыкой, будь она проклята, без вас погибнем. Мы не знаем, как с ней обращаться, как ее укрощать. Идите к нам. Или прекратите играть! Теперь же прекратите играть!

А им вы не нужны. Для них ваша музыка была интереснее, чем вы сами. Да и не му-зыка им была интересна, они ее не умеют слышать, а слова, слова, слова, которые она несет на себе как река. Слова, слова, слова, предметы, предметы, какие-нибудь предметы, все рав-но какие предметы, например рояль или буфет, и деньги… и деньги, и деньги, и деньги…

А ваша музыка им была не нужна. Вот видите, что получается, ваша музыка никому не нужна, им - потому что они не умеют ее слышать, а нам, потому что мы слишком хорошо ее слышим, а от этого можно просто умереть, как вы - без нее. Вы им не нужны. Они не вас ждут, они ждут настройщика. Им настройщик дороже вас. Бросьте их, на что они вам?! Они не знают, что вы их любили. Им не будет горько. Им будет никак! Проснитесь, Праслов! (Во весь голос.) Проснитесь же! (Выплескивает содержимое кружки в Праслова.)



Павлюк: Что происходит?

Голиков: (Праслову.) Вот, убедились?



В гостиной появляется маленький тучный человек в видавшем виды костюме с ог-ромным букетом. Костюм великоват, и толстячок, не смотря на серьезный вид, выглядит смешным. А может быть он смешон не из-за костюма, а как раз ввиду этой самой серьез-ности. Одним словом, появляется такой вот смешной серьезный человек лет сорока пяти по имени Гримм. Федор Иванович Гримм. Музыкальных дел мастер. Так он называет себя. На самом деле Федор Иванович - настройщик. Хотя, если вдуматься, почему настройщик не может именовать себя музыкальных дел мастером?

Гримм: (Обращаясь к Жанне.) Ты очень похожа на ангела, голубушка. Да, очень. Я всегда задавал себе вопрос, что в тебе дьявольского, вроде бы все как у всех, ан, нет. Вот это самое сходство с ангелом. Как я раньше не рассмотрел.

Грохотов: Вы суровы.

Гримм: (Глядя себе под ноги.) Гримм.



Грохотов: Простите?

Гримм: Федор Иванович Гримм. Музыкальных дел мастер.

Жанна: Настройщик.

Гримм: Музыкальных дел мастер. Я совсем не суров. Будьте осторожны с этой девочкой. Эта девочка съест вас и меня в придачу.

Грохотов: Да вы шутите?

Гримм: Я никогда не шучу. Я лишен чувства юмора, о чем сожалею, но, уж, каков есть. Я очень прямой человек. Некоторые (Многозначительно смотрит на Жанну.) считают меня занудой. Но я - не зануда, я просто прямой человек. Постарайтесь не обращать на меня внимания, если в чем-нибудь покажусь излишне резким.

Грохотов: Грохотов. Сергей Юрьевич Грохотов. Врач.

Гримм: Это очень хорошо.

Грохотов: Это плохо.

Гримм: Что же в этом плохого?

Грохотов: Вы станете рассказывать мне про свои болезни.

Гримм: Я совершенно здоров. Об этом знают все, с кем я знаком. И, если уж мне придется обратиться к врачу, я предпочту кого-нибудь посерьезнее вас.

Грохотов: Мы с вами знакомы?

Гримм: Теперь, да.

Грохотов: Вы слышали обо мне что-то плохое?

Гримм: Нет.

Грохотов: Тогда почему же…

Гримм: Я видел, как вы заигрывали с этой девочкой.

Грохотов: Вам привиделось.

Гримм: Я предупреждал, что очень прямой человек. (Усаживается в кресло.)



Жанна: Федор Иванович - мой ухажер.

Гримм: Ничего подобного. Не слушайте ее.

Жанна: Федор Иванович - мой ухажер. Эти цветы он принес мне.

Гримм: Ничего подобного.

Жанна: Вы отказываетесь оттого, что принесли цветы мне?

Гримм: Отказываюсь, потому что эти цветы предназначались не тебе.

Жанна: А кому же предназначались эти цветы? Вы полюбили другую, Федор Иванович?

Гримм: Зачем ты так?

Жанна: А как вы со мной?

Гримм: Как же я с тобой, позволь полюбопытствовать? Как?!

Жанна: Вы и сами отлично знаете.

Гримм: Да что же такого я сделал, скажите на милость?

Грохотов: Действительно, как-то неучтиво, вы входите в гостиную с цвета-ми, перед вами ангел…

Гримм: А вы не вмешивайтесь. Не имейте такой привычки, вмешивать-ся! А ты - не ангел. Ты- не ангел!

Жанна: Разве я не ангел?

Гримм: Нет, ты - человек.

Грохотов: А вы наверное знаете?

Гримм: Знаю. Вот вы опять вмешиваетесь.

Грохотов: А как вы можете знать наверное, вы видели ангелов?

Гримм: Я не видел ангелов, но она - не ангел.

Грохотов: А мне так кажется, что истинный ангел.

Гримм: Он тебе льстит. Он добивается своей цели.

Грохотов: У нее за спиной крылышки. Присмотритесь.

Гримм: Нет у нее за спиной крылышек, а если и есть, то не те крылышки.

Грохотов: Да как же вы можете знать, те или не те?

Гримм: Ангелы невидимы.

Грохотов: Тогда о чем речь?

Жанна: Не связывайтесь с ним. Продолжайте, вы так интересно расска-зывали. Я никогда бы не подумала, что мороз можно попробовать на вкус. (Гриму.) Сергей Юрьевич рассказывает про Сибирь. Так интересно.

Гримм: Это невозможно.

Жанна: Что?

Гримм: Мороз нельзя попробовать на вкус.



Гримм: Позвольте, а где же рояль?

Жанна: Артур Александрович распорядился увезти за город.

Гримм: Что?

Жанна: Артур Александрович распорядился увезти за город. Он больше не может переносить присутствие рояля в доме.

Гримм: Как, за город?

Жанна: Очень просто, на дачу.

Гримм: Не верю. Не верю тебе. Ты хочешь убить меня… Это твое право, не любить меня, но убивать-то зачем?



Жанна: Как пахнут!

Гримм: Где Праслов?

Жанна: Давно не видела.

Гримм: То есть как? Где Праслов?!

Грохотов: Господи, да что же вы так кричите? Голова и так раскалывается.

Гримм: Я плевать хотел на вашу голову.

Грохотов: Ужасно.

Гримм: Подайте мне Праслова !

Грохотов: А мне рюмашечку водки, сделайте одолжение, ангел мой.

Жанна: Давно бы уж сказали. (Подходит к буфету. Наливает водки. По-дает Грохотову.) Обещайте мне тут же раздеться.

Грохотов: Обещаю. (Выпивает водку и выходит в прихожую.)

Гримм: Он что, еще спит?

Жанна: Не знаю. Наверное.

Гримм: Пойду разбужу его. (Не двигается с места.)

Жанна: Не советую.

Гримм: Я плевать хотел на твои советы!

Жанна: Не будите спящего зверя.

Гримм: Зверство. Уничтожить рояль?! Это, действительно, зверство! И спит себе.

Жанна: А, может быть, и не спит.

Гримм: Что же он делает?

Жанна: Сидит себе и смотрит в одну точку.

Гримм: Почему же он не идет к нам?

Жанна: Ему с нами неинтересно. Он нас не любит. Он никого не любит. Ему в ссылку хочется.

Гримм: Куда?

Жанна: В ссылку.

Гримм: Как понимать эти слова?

Жанна: А так и понимать. Хочет в Сибирь. Как всякий творческий чело-век. Место каждого творческого человека - в ссылке. Там покой и мудрость.

Гримм: Его место - в сумасшедшем доме.

Грохотов: (Из прихожей.) Хорошо. Нет ничего полезнее для русского чело-века. Такое тепло, такой уют для измученного сердца. (Входит в гостиную. Светлый пиджак, пестрый шейный платок. На лице как будто появился румянец.) А вы, любезнейший не же-лаете водки? Нервы успокаивает.

Гримм: Я не пью водки.

Грохотов: Жаль. Потому и злитесь. Ваша желчь не занята.

Гримм: (Отмахивается рукой как от назойливой мухи.) Да как же он мог. Он что же и в самом деле думает, что он сам сделался пианистом? Этот рояль сделал его пианистом. Когда бы этот рояль не захотел, ничего бы не было. Ничего.

Грохотов: Был бы другой рояль.

Гримм: Нет, уверяю вас, нет, и еще раз нет. Только этот рояль произвел на свет Артура. Как он мог?!

Грохотов: Его поступок вполне объясним.

Гримм: Это - подлость, это - хуже подлости! Он - страшный человек. Его следует бояться.

Грохотов: (Смеется.) Бояться Праслова?

Гримм: Да, именно, бояться Праслова. Нет ничего страшнее пианиста, у которого отняли возможность играть.

Грохотов: Напротив, теперь ему требуется внимание, сочувствие.

Гримм: Не знаю, не знаю, сможете ли вы найти в себе силы сочувство-вать человеку, который генерирует разрушительную энергию.

Грохотов: Разрушительную энергию?

Гримм: Конечно. Он теперь погубит все, что находится рядом. Раньше здесь была музыка, а теперь - только его отчаяние. Смею вас уверить, если бы сейчас он на-ходился здесь, цветы тут же завяли бы. (Пауза.) Я знаю, почему он разделался с роялем. Это - зависть.

Грохотов: Ничего подобного. Это - невротическая реакция. Уверяю вас, милый Гримм, он любит свой рояль не меньше вашего. Но, теперь, когда, в силу болезни, он более не способен играть, напоминание о том чего уж не будет никогда, ранит его, и серь-езно ранит, так что он принял единственно правильное решение. Кто-то из них должен был отправиться на дачу. Либо рояль, либо Праслов сам. Учитывая тот факт, что теперь холод-но…

Гримм: Холодно?

Грохотов: Холодно.

Гримм: Так что же, на даче никого нет? Там никто не топит?

Жанна: За дачей присматривают соседи.

Гримм: Что за люди? Как можно с ними связаться?

Жанна: Туда можно только поехать.

Грохотов: А вы поезжайте, Федор Иванович.

Гримм: Поеду.

Грохотов: Конечно. Что же так мучиться?

Гримм: Отдавайте мои цветы назад.

Грохотов: Так вы что же, цветы роялю приносили?

Гримм: Да, и можете смеяться. Вам этого не понять.

Грохотов: Боже мой, да вы обыкновенный сумасшедший? Это скучно.

Жанна: Нет, с ним бывает весело.

Гримм: Да, я принес цветы роялю. Для вас это, быть может, неодушев-ленный предмет, вещь, а когда вы не умеете играть, вещь неодушевленная. Для меня же ста-ринный мой приятель. Мой друг. И мой пациент. У вас, доктор, есть любимые пациенты?

Грохотов: Не знаю, не думал об этом. Нет, пожалуй. Интересные - да, есть пациенты, которыми я горжусь, но назвать их любимыми? Нет. Я, Федор Иванович, женщин люблю. Себя, прежде, а потом - женщин. Раньше было наоборот. Жизнь внесла некоторые коррективы. Выпейте водки.

Гримм: Отвратительно.

Грохотов: Ангел, налейте мастеру водки.



Гримм: Совсем не умею пить.

Грохотов: Это пройдет.

Гримм: Надо что-нибудь сказать?

Грохотов: Не обязательно.



Грохотов: А теперь закусить. Принесите что-нибудь, Жанночка?

Гримм: Не нужно. Я не закусываю.

Грохотов: О-о. Может быть еще?

Гримм: Пожалуй. Что-то не раскушал.

Грохотов: (Изумленно.) Жанна, вторую мастеру.



Грохотов: Бог любит троицу?

Гримм: Довольно. Дьявол вы, а не человек. У меня горе. Я нес цветы… своему другу.

Грохотов: Роялю?

Гримм: Да, роялю.

Грохотов: Так, так, интересно, продолжайте.

Гримм: А его уничтожили.

Грохотов: А зачем, позвольте полюбопытствовать, вы несли цветы? У него какой-нибудь праздник? День рождения?

Гримм: Юбилей.

Грохотов: А вы ничего не путаете?

Гримм: Нет. Я всегда точен.

Грохотов: А, может быть, все же, юбилей-то не у рояля, а у Артура Алек-сандровича? Я, к примеру, располагаю именно такой информацией. Только у Праслова он прошел. Третьего дня.

Гримм: Да. А вы были там?

Грохотов: Нет, меня, к сожалению, не было в городе.

Гримм: Врете, были вы в городе, вам некуда деться. Просто вас никто не пригласил. Таких, как вы - не приглашают.

Грохотов: Ничего подобного, таких, как я приглашают первыми.

Гримм: На следующий день, когда сердце прихватывает.

Грохотов: А зачем вам это?

Гримм: Так просто. Проверяю свою проницательность.

Грохотов: Вас, как я понимаю, тоже не было?

Гримм: Я не хожу на подобные мероприятия. И вообще, я сюда прихожу не к Праслову.

Грохотов: Жанна говорила.

Гримм: Жанна. При чем здесь Жанна? У меня здесь друг. У друга - юби-лей, понятно вам?

Грохотов: (Жанне.) Вторая была лишней. (Гримму громко.) Юбилей был у Праслова, Федор Иванович.

Гримм: У Праслова. Но и у рояля тоже. И в первую очередь у рояля.

Грохотов: Ну, эту вашу бредовую идею вы уже излагали.

Гримм: Да, я бредовый, пусть, но я плевать хотел…

Грохотов: Повторяетесь.

Гримм: Жанна, подай мне цветы и сама одевайся.

Жанна: Я?

Гримм: Да, ты едешь со мной.

Жанна: С какой стати?

Гримм: Подай мне цветы.



Гримм: (С цветами в руках становится на колени перед Жанной.) Я про-шу тебя быть моей женой.



Гримм: Что же ты молчишь? Я прошу тебя быть моей женой и ехать со мной немедленно. Немедленно… Как декабрист… Как декабрист… (Без чувств падает на пол.)

Жанна: Творческий человек. Тоже о ссылке мечтает.

Грохотов: Однако в ссылке пока только рояль. Русская классика.





В гостиной те же и Наталья Андреевна Праслова, статная шатенка лет сорока. При ней Жанна старательно протирает пыль. Гримм спит в кресле. Наталья Андревна не-сколько взволнована.

Праслова: (Мы уже слышали этот низкий голос в самом начале действия.) Зачем вы дали ему водки?

Грохотов: Он требовал. Я и представления не имел, что он может быть та-ким. Просто как лев, Наташа, просто как лев. Зашел тихий, спокойный, а увидел, что в доме нет рояля, просто зверем стал. Подай ему водки и все.

Праслова: Ему совсем нельзя пить. Он это знает. И ты, Жанна, знаешь это. Я тебя просила.

Жанна: Это все - Сергей Юрьевич.

Праслова: Ты можешь обмануть меня своим старанием, девушка, но ты не обма-нешь гостиную никогда.

Жанна: (Со слезами на глазах.) Я не обманываю, я никого не обманы-ваю.

Праслова: Не нужно истерик. Я тебе - не мама. И пыль протирать нужно не в тот час, когда в гостиной люди. Ну, подожди, скоро вернется демон.

Грохотов: Так Елизавета Теофиловна в отъезде?

Праслова: Да, у нас каникулы-с! Гуляем-с!

Грохотов: У нее или у вас?

Праслова: У нас, у нас.

Грохотов: (Подчеркнуто громко.) Наталья Андреевна, дорогая моя, что- то я никак не могу взять в толк, что у вас здесь с этой гостиной.

Праслова: А что с гостиной?

Грохотов: Говорят, аномалия какая-то.

Праслова: А кто говорит?

Грохотов: Я уже и не помню, от кого-то слышал.

Праслова: Это так. Происходят удивительные вещи. Елизавета Теофиловна чуть не погибла. Жанна, заткни уши.



Праслова: С гостиной - старуха придумала. Глупость, конечно, но девочка побаивается. Кажется, верит. Она до чрезвычайности глупа, но своенравна. Пусть хоть че-го-нибудь опасается.

Грохотов: Нет, эта девочка далеко не глупа, поверь моему опыту.

Праслова: Но она, на самом деле чего-то боится здесь.

Грохотов: Так уж и боится?

Праслова: Хотелось бы.

Грохотов: Неужели она может представлять опасность?

Праслова: Ты знаешь что у нее на уме?

Грохотов: Нет. Фантазии?

Праслова: И я не знаю.

Грохотов: Какой-нибудь подвох?

Праслова: Я всегда настороже. Я так часто наблюдала как меняются люди, преимущественно, не в лучшую сторону.



Грохотов: Бедная Натали.

Праслова: Да, бедная.

Грохотов: И ревнивая.

Праслова: И ревнивая.

Грохотов: Артур?

Праслова: Да хоть и Артур.

Грохотов: Артур?!

Праслова: А почему нет?

Грохотов: Не смеши.

Праслова: А кто его знает?

Грохотов: А тебе то какое дело?

Праслова: А зачем?

Грохотов: Это - уже жадность.

Праслова: Я бережлива, как все женщины. А, впрочем, не то, просто не хочется грязи.

Грохотов: Неужели ты можешь хоть на минуту допустить, что Артур…

Праслова: А вдруг мужчина в нем все же не умер, а только спит?

Грохотов: Но это было бы прекрасно.

Праслова: Нет, это было бы смертельно для меня… Нет, только не это! Упаси Бог! (Пауза.) Впрочем, этого не может быть. Старуха задавила в нем мужчину еще в колыбельке. И он остался мальчиком. Сопливым мальчиком на высоком стульчике за пианино. Вот, если бы не ее старания, может быть, все и было бы иначе.

Грохотов: Да, но он не стал бы великим музыкантом.

Праслова: Вот и хорошо.

Грохотов: Не гневи Бога, если бы не музыка, ты бы не имела всего этого. (Обво-дит рукой гостиную.)

Праслова: И не нужно.

Грохотов: Ой, ли? Я помню и другие твои мысли на этот счет.

Праслова: Молодость, глупость. А, вообще- то, ты прав. Я бы не смогла жить со-всем без запросов, как этот блаженный. Так что старуху благодарить нужно, ты прав.

Грохотов: У него есть музыка.

Праслова: (Со злорадством.) Теперь у него ничего нет! Бог отнял, за то, что он обижает меня. По - де - лом!

Грохотов: За что ты его так ненавидишь?

Праслова: Кто тебе сказал, может быть, я его как раз люблю? Такой вот не-обычной любовью. Кстати, он способен только на необычную любовь. Анекдот. (Смеется.) На юбилее он, вдруг, ни с того ни с сего, стал проявлять ко мне "чуйства". Что-то в нем эта-кое проснулось. Вдруг. Ему, представь себе, захотелось меня. В этой комнате, на рояле, на своей святыне. (Смеется.) Ты можешь себе такое представить? Он даже ударил меня.

Грохотов: Ты придумала.

Праслова: Нисколько. Он начал раздевать меня прямо при гостях. Тащил сюда за руку.

Грохотов: Но это же любовь, Натали! А ты говоришь, что он - не мужчи-на? Беру все свои предыдущие слова назад. Бойся стрекозу с красивыми ножками.

Праслова: Это был приступ безумия. Он ничего не помнит. (Пауза.) Это - отвратительно. Он в душе - садист, Сережа. Я поняла, он - садист. Мамочка воспитала его садистом.

Грохотов: Чушь.

Праслова: Вот тебе и чушь.



Праслова: В доме художника всегда все необычно, и любовь, и горничная.



Грохотов: Может быть ей одеться поскромнее?

Праслова: Нет уж, пусть лучше голая ходит. Так она вся на виду. У нее действи-тельно красивые ножки. (Громко.) Можешь слушать. Хотя, ты и так все слышала.

Жанна: Нет, не слышала, ни словечка.

Праслова: (Со вздохом.) Ты еще и лживая.

Жанна: Я ничего не слышала.

Праслова: (Безразлично.) Ну и хорошо.



Праслова: Зачем ты дал ему водки? Ты же доктор.

Грохотов: Откуда мне было знать?

Праслова: Ну, да Бог с ним. Мне-то и дела нет. Вот для Артура Александровича это зрелище явилось бы ударом.

Грохотов: А где, собственно, Артур… Александрович?

Праслова: Спит.

Грохотов: Хорошо ли спит?

Праслова: Хорошо спит, крепко.



Грохотов: И этот хорошо спит. Может быть его спрятать? Где-нибудь в дальней комнате или в чулане?

Праслова: Да нет, он же все равно проснется. Явится внезапно. Сам напугается, всех напугает.

Грохотов: Чудной. Цветы принес. Говорит - роялю.

Праслова: Роялю?

Грохотов: Ну да, у рояля - говорит, - юбилей.

Праслова: У рояля юбилей?

Грохотов: Да, совсем сумасшедший. (Усаживается в кресло.)

Праслова: Если бы так. Это полбеды. Он эти цветы не роялю нес. Хочешь кофе?

Грохотов: Не откажусь.

Праслова: Жанна, сделай нам кофе.



Праслова: Так знаешь ли ты, кому он принес эти цветы?

Грохотов: Нет.

Праслова: Неужели так трудно догадаться?

Грохотов: О, сердцеед! Я как-то и не подумал об этом.



Праслова: Мне захотелось присесть тебе на колени. Ты не возражаешь?

Грохотов: В общем-то нет, но вот как это понять?

Праслова: Прихоть. Женская прихоть.

Грохотов: Да, но…

Праслова: Тебе неприятно?

Грохотов: Гримм может проснуться.

Праслова: А разве мы делаем что-нибудь предосудительное?

Грохотов: Не нужно. Может войти Артур.

Праслова: Он не войдет.

Грохотов: Почему ты так уверена?

Праслова: Не войдет и все. Я знаю.

Грохотов: Он здоров?



Грохотов: Теперь мы делаем нечто предосудительное.

Праслова: Разве?

Грохотов: Он здоров?



Грохотов: Почему ты молчишь?

Праслова: А что ты так взволновался? Если он и войдет, что с того?

Грохотов: Я понимаю, тебе хочется поиграть, но, знаешь, мне, в отличие от тебя, не хотелось бы сцен.

Праслова: (Смеется.) Сцен? И кто же будет устраивать сцену? Уж не Праслов ли?

Грохотов: Не знаю, не хочу думать, все равно кто, не хочу.

Праслова: А эта девочка?

Грохотов: Какая девочка?

Праслова: Ну, эта горничная с крылышками, как у стрекозы, Жанна, уже присажи-валась к тебе на колени?

Грохотов: Нет.

Праслова: Неправда, она ко всем садится на колени. Я бы давно ее рассчитала, но она какая- то дальняя родственница Артура Александровича.



Праслова: (Поднимается, уходит к окну.) Я ей завидую, Сережа, как я ей иногда завидую. Я никогда не могла себе позволить… Сейчас я первый раз села мужчине на коле-ни. И знаешь, что случилось?

Грохотов: Что? ( Подходит к буфету, наливает себе водки, выпивает.)

Праслова: Я не испытала стыда, я не испытала волнения, я не испытала ровным счетом ничего.

Грохотов: Это я виноват.

Праслова: В чем?

Грохотов: Не подыграл тебе. Напугался.

Праслова: Я не играла… Посмотри-ка, за окном тоже никого нет. Здесь никого и там никого. Пустота… А ты говоришь, "игра"… Если бы ты знал, как я ненавижу эту пусто-ту… И внутри пустота. Как было бы чудно, если бы хоть что-нибудь заполнило ее. Любовь она не приняла. Музыку она отторгала. Я ненавидела звуки всем сердцем. Можешь себе представить, при этом, что такое прожить столько лет с музыкантом? Я была счастлива, ко-гда ты сказал, что Праслов больше не сможет играть. Ну вот. Теперь тишина. Но тишину, как выяснилось, пустота тоже отторгает. Теперь кажется, может быть лучше бы он уж иг-рал? Не знаю. В детстве больше всего мне нравилось быть одной. А теперь боюсь одиноче-ства. (Смеется.) Вот и терплю вас всех. Гнать бы вас в шею, нахлебников. Однако же терп-лю. И даже скучаю без вас. Представляешь, какая пустота? Боюсь оставаться один на один с этой самой пустотой. Кто-нибудь должен быть рядом. Боюсь спать одна.

Грохотов: Может быть тебе подумать хорошенько еще раз?

Праслова: Перестань. Праслова не люблю. Да он и сам забыл меня. Он и не помнил меня. Я и в первые-то годы семейной жизни была для него не женой, не женщиной, а так, привкусом. Рахманинов, Рубинштейн - это вкус, а я - привкус. Этот привкус преследу-ет его всю жизнь. Сама же я осталась в трамвае. Разрумяненная девочка, возвращающаяся домой с катка, с коньками через плечо. Похоже, что так оно и есть. Так и катаюсь до сих пор в трамвае по кольцу.



Грохотов: Не дурная мысль. Кто же избранник?

Праслова: (Улыбаясь указывает на Грима.) Да вот, хотя бы Гримм.

Грохотов: Тоже хорошо. Хотя нет, не подходит. Музыкальных дел мастер.

Праслова: Но он же не играет?

Грохотов: Настраивает. Это - еще хуже. Вспомни звуки настройки.

Праслова: (Хватается за голову.) Ужас!



Гримм: Я проснулся? Неужели я проснулся? Наталья Андреевна, голуб-чик, это вы? Вы мне не снитесь? Я действительно проснулся?

Праслова: Прекратите этот балаган.

Гримм: Балаган? Какой же балаган, мне показалось, что я умер. Да и лучше было бы, если бы я умер. Голова. Что с моей головой?

Праслова: Зачем вы пили водку?

Гримм: Водку?

Праслова: Водку, водку.

Гримм: Ах, вот оно в чем дело?

Грохотов: А вы не помните?

Гримм: Решительно ничего не помню. Я только помню, что шел к вам. Помню, как поднимался по лестнице. Я нес для вас цветы, Наталья Андреевна, голубушка. Такие как вы любите. Да вот же мой букет. Уже в вазе. Я подарил вам цветы?

Грохотов: Вы хотели подарить цветы роялю.

Гримм: Роялю? Ах, да. Рояль. Вы убили инструмент. Артур убил его. Те-перь я вспомнил. Теперь я вспомнил, почему выпил водки. Вспомнил. Печально. Очень пе-чально. Но этого стоило ожидать. В Артуре это было всегда. Печально. Теперь и Артур ум-рет.

Праслова: Типун вам на язык.

Гримм: А вот увидите.

Праслова: Прекратите сейчас же. Какой вы, однако, злой человек.

Гримм: Я добрый. Я самый добрый из всех вас… Простите, простите ме-ня, я еще не проснулся, вероятно.



Праслова: Скажите, Гримм, а сколько теперь может стоить такой рояль?

Гримм: Что?! Простите, я не расслышал.

Праслова: Сколько может стоить этот рояль?

Гримм: Ему нет цены.

Праслова: Перестаньте, цену имею даже я.

Гримм: Да что же вы такое говорите?

Праслова: Не желаете ли приобрести?

Гримм: Что?

Праслова: А все, что угодно. Хотите - рояль, а хотите - меня.

Гримм: Ах, вот оно в чем дело, вы растроены.

Праслова: Отнюдь. Почему вы решили, что я расстроена?

Гримм: Ну, значит вы шутите. Вы же знаете, голубчик, что я не понимаю шуток.

Праслова: (Со вздохом.) Да ничего я не шучу. К сожалению.

Гримм: Тогда, если вас не затруднит, разъясните мне ход ваших мыслей.

Грохотов: Вы убивались по инструменту. Наталья Андреевна - человек доб-рый, отзывчивый, решила предложить вам забрать этот инструмент себе, посредством со-вершения покупки.

Гримм: Она хочет продать мне рояль?

Грохотов: Именно. Хочет узнать, сколько бы вы дали за него.

Гримм: Ему нет цены. Это же рояль самого Праслова.

Грохотов: На это Наталья Андреевна резонно замечает, что цену имеет все, даже, простите, она.

Гримм: Но Наталья Андреевна - жена Праслова, насколько я знаю.

Грохотов: Что же вы хотите, чтобы цену назначил Праслов?

Гримм: Цену чему?

Грохотов: А что вам интереснее?

Гримм: Я не переношу шуток. Я не понимаю их.

Грохотов: Да все вы отлично понимаете, только прикидываетесь этаким простачком.

Гримм: Наталья Андреевна, голубушка, что он говорит, что вы все гово-рите. Я запутался. Вы что же, разводитесь с Артуром?

Праслова: А какое это имеет значение?

Гримм: Да как же, какое, не могу же я обсуждать подобные темы, когда у вас есть муж.

Праслова: А когда мужа не было бы, вы стали бы торговаться?



Гримм: Вы окончательно запутали меня. Я не знаю, что мне нужно го-ворить. Что мне нужно говорить?

Праслова: Комплименты. Женщинам, обыкновенно, вначале говорят комплимен-ты.

Гримм: Да разве вы никогда не слышали от меня?

Грохотов: Так покупаете вы рояль или нет?

Гримм: Рояль?

Грохотов: Ну да, хотя бы рояль.

Гримм: Рояль, ах, да, рояль… Видите ли, я живу в достаточно стеснен-ных условиях. Со мной проживают…

Грохотов: С этим закончили. Вот вы и показали себя.

Гримм: Да нет же, вы не выслушали меня до конца.

Грохотов: На такие предложения отвечают незамедлительно, выражая пол-ную безоговорочную готовность, или же, напротив, отказываясь, но сразу, одним махом.

Гримм: Это не так просто.

Грохотов: Чего же проще?

Гримм: А что вы говорили о себе, Наталья Андреевна?

Грохотов: Наталью Андреевну интересует, кому вы несли цветы?

Гримм: Я обратился не к вам, а к Наталье Андреевне.

Грохотов: Она тайно любит вас.

Гримм: Замолчите!

Праслова: Ничего. Простите меня, я, действительно пошутила. Я совсем забыла, что шутки вам неприятны.

Гримм: Отчего же, не все шутки. Когда вы шутите…

Праслова: Забудем.

Гримм: Вы же знаете, как я к вам отношусь. Я, конечно небогатый чело-век, всего лишь музыкальных дел мастер, но имею некоторые сбережения…

Праслова: Забудем.

Гримм: Вы можете рассчитывать…

Грохотов: Все уже.

Гримм: Признаться, Наталья Андреевна, эти цветы действительно пред-назначались вам. Единственное, что мне не хотелось, чтобы кто-нибудь еще присутствовал...



Гримм: Несколько испуганно.) Жанночка, здравствуй, голубушка.

Жанна: Мы уже здоровались с вами.

Гримм: Разве? Ах, да, простите… Я, пожалуй, пойду. Зайду в следующий раз.

Праслова: Вам пока нельзя никуда ходить. Посмотрите на себя, вы весь бледный.

Гримм: Бледный?

Праслова: Как смерть.

Гримм: А где же посмотреться? У вас нет зеркала?

Праслова: Подойдите к шкафу.



Гримм: Там Артур.

Праслова: Кто там?

Гримм: Артур. Артур Александрович.

Праслова: Ах, да, Артур. Он здесь везде. Он разлит в воздухе как запах миндаля.

Грохотов: Нет, Наталья Андреевна, в воздухе этого дома разлита любовь. Страстная, жертвенная любовь разлита в этом доме, как запах запретного плода.

Жанна: Прелесть.

Праслова: Жанна, ты еще здесь?

Жанна: Можно, я останусь? Сергей Юрьевич читает стихи, а я не могу жить без стихов.

Грохотов: Благодарю вас, прелестное дитя. Наталья Андреевна, позвольте девушке остаться. Она знает толк в настоящем искусстве. Так пусть же наслаждается. Она будет тиха и, за одно, под присмотром.

Праслова: Последний аргумент убедителен.

Гримм: Он смотрел на меня через стекло.

Грохотов: Попробуйте еще раз, Федор Иванович.

Гримм: Нет уж, смотритесь сами, с меня хватит.



Грохотов: Действительно.

Гримм: Вы видели?

Грохотов: Конечно. Великолепная фотография. Но Топорова он почему-то отрезал. Они что, в ссоре?

Праслова: Он теперь со всем миром в ссоре.

Грохотов: Топоров не был на юбилее?

Праслова: Топоров теперь в Англии.

Гримм: Не морочьте мне голову. Это был живой Праслов. Он шевелил губами. Мне страшно. Много я выпил водки?

Жанна: Только две рюмки. Две маленьких рюмочки.

Гримм: Что это, доктор, белая горячка?

Грохотов: Вы же не доверяете мне.

Гримм: Как вы можете сейчас… в такой момент?

Грохотов: Не думаю. Вам не следует больше пить.

Гримм: Да я же не пью. Наталья Андреевна знает. Столько лет… мы зна-комы столько лет.

Грохотов: И к людям надо бы помягче относиться. Как к музыкальным ин-струментам. Точно так же. Понимаете?

Гримм: Да, вы правы.

Грохотов: Вот вы напророчили Артуру Александровичу скорую смерть, а он возьми, да и выгляни на вас из шкафа. Осуждающе смотрел?

Гримм: Не нужно больше об этом, прошу вас.

Грохотов: Посидите в кресле и отдохните. Кофе вам теперь не нужен, а вот если бы стрекоза согласилась сделать слабенького чая с медом и лимончиком, то было бы в самый раз.

Гримм: Поможет?

Грохотов: Непременно.

Гримм: Сотвори такую любезность, Жанна, голубушка.

Жанна: А что, похожа я на ангела, Федор Иванович?

Гримм: Ангел, сущий ангел.

Жанна: То-то. (Выходит из гостиной.)



В больничном холле обедают. Накрыты столики, каждый на четыре человека. Не-которые столики сдвинуты и за ними сидят восемь, а то и двенадцать человек. Специфи-ческие звуки столовой, - покашливание, сопение, тусклое постукивание ложечек о стенки стаканов , дрожь тарелок. Уже пьют чай. Больные похожи друг на друга как братья, как воробьи. Есть в них что-то от воробьев.

Умароцкий ходит по столикам с большой банкой и накладывает порции меда.

Оживление. Можно разобрать отдельные голоса, фрагменты диалога.

Умароцкий: Мед. Мед. Медок. Мед можно и без лимончика. Настоящий мед. Мед. Мед. Мед так нам необходим теперь. Мед, чтобы излечиться, чтобы совсем излечиться. Мед. Мед. Полезный мед. Сладкий мед. Мед. Мед.

5й пациент:

1й пациент: …и оттого, что он, крошка, не слышал всего этого, не знал всего этого, он остался с ними один на один.

2й пациент: Совсем один?

1й пациент: Один - одинешинек.

2й пациент: Но он, по крайней мере любил их всех.

1й пациент: А можно ли любить всех, ответь? Можно ли любить сразу всех? Можно любить кого-нибудь одного, ну двух, ну трех человек, и то, это - перебор, это уже перебор. А любить всех - увольте. Такого не было никогда.

2й пациент: Но может быть будет?

1й пациент: И не будет никогда… Погоди-ка, да ты вовсе и не слушаешь ме-ня? Чем ты занят? Погоди, чем ты занят?

2й пациент: Я слушаю тебя.

1й пациент: А тогда скажи, о чем мы только что говорили?

2й пациент: О том, чего нет. И никогда не будет.

1й пациент: Но о чем все-таки? О чем все-таки?

2й пациент: О любви.

1й пациент: Это что же получается, любви не было никогда и не будет?

2й пациент: Ты сам только что говорил.

1й пациент: Я говорил это?

2й пациент: Но мне так показалось. Ты говорил так, что мне показалось. Может быть, ты говорил и не о том, но мне показалось, что о том. То, как ты говорил, при-водит меня именно к этой мысли.

1й пациент: Я говорил тебе о том, что, в конечном счете, он остался совсем один. Это закономерно. Это случается однажды со всеми, кто преисполнен благодати.

2й пациент: А благодать - это любовь?

1й пациент: Любовь.

2й пациент: Что же тогда, по-твоему, наказание?

3й пациент: И что теперь в Англии?

4й пациент: Полная неразбериха.

3й пациент: Но там никогда не было неразберихи, там все определенно.

4й пациент: А теперь неразбериха. Полная неразбериха.

5й пациент: Нераз-бериха, не-разбериха , неразбе-риха.

3й пациент: Этот анализ не уместен.

5й пациент: Не-разбериха.

4й пациент: Уместен, неуместен, теперь мне кажется все уместно в этой не-разберихе.

3й пациент: В Англии никогда не было неразберихи.

4й пациент: А туман? Куда ты прикажешь деть туман? С туманом-то что де-лать?

5й пациент: Туман, уман, ман.

3й пациент: Здесь анализ неуместен.

4й пациент: А как ты представляешь себе без анализа? Что без него та же Англия? Что, прикажешь делать с ней без анализа?

3й пациент: А ничего.

4й пациент: То есть, если я правильно тебя понял, ты предлагаешь оставить все на своих местах? И что же, в таком случае, Англия?

3й пациент: Она останется Англией.

4й пациент: И все?

5й пациент: И все? И все? И все?

2й пациент: Уж лучше ему было так и остаться девочкой.

1й пациент: Да он не был никогда девочкой. Он был мальчиком.

2й пациент: Все рождаются девочками, а только потом некоторые превра-щаются в мальчиков, как стрекозы в куколок.

1й пациент: Наоборот, как куколки в стрекоз.

2й пациент: Нет, нет, именно так, как я сказал, стрекозы в куколок. Вспомни хорошенько.

1й пациент: И что, так бы и пропел стрекозой

2й пациент: Он так и пел, точнее, играл, он так и думал, что он стрекоза, всю жизнь. От этого все неудачи, и все болезни, и вся жестокость. Я вообще удивляюсь, что он выжил. Это чудо, что он выжил в этих условиях.

1й пациент: Да, это чудо, это действительно чудо.

Умароцкий: Мед, дивный мед, мед, мед, чтобы излечиться, чтобы никогда больше не болеть, мед, мед, дивный мед.

6й пациент: У меня, лапуся, боли усилились, лапуся.

7й пациент: Где боли?

6й пациент: В висках, лапуся, неистерпимые боли, лапуся.

7й пациент: В висках?

6й пациент: В висках, лапуся. В висках.

7й пациент: А когда появились?

6й пациент: В среду, лапуся, в среду, когда новенький к нам пришел.

7й пациент: Музыкант?

6й пациент: Музыкант, лапуся, именно что.

7й пациент: Странное дело. У меня то же самое.

6й пациент: У многих, лапуся, у многих.

7й пациент: А ты не Голикова наслушался?

6й пациент: Нет, лапуся, я никого не слушаю, лапуся, я только боль свою слушаю, лапуся.

7й пациент: А что за боль?

6й пациент: Как-будто музыка в висках, лапуся.

7й пациент: А что за музыка?

6й пациент: На пианино играют, лапуся, на пианино. У меня, лапуся, дочка на пианино играла, вот так же точно и играют, лапуся.

7й пациент: Хорошо играла?

6й пациент: Плохо, лапуся, она только начинала, одним пальцем, и у меня, лапуся, одним пальцем, день и ночь, день и ночь.

7й пациент: У всех по-разному играет.

6й пациент: А у тебя, лапуся, играют?

7й пациент: Бог миловал. Мне сейчас этого никак нельзя. У меня работа.

6й пациент: Что делать?

7й пациент: Врачу жаловался?

6й пациент: Жаловался, лапуся.

7й пациент: И что врач?

6й пациент: Ничего, лапуся, говорит, что это у меня от глупости.

7й пациент: Значит, от глупости.

6й пациент: Ты тоже так думаешь, лапуся?

7й пациент: А сам-то ты как думаешь?

6й пациент: Думаю, лапуся, так же.

7й пациент: А, может быть, ты музыкантом становишься?

6й пациент: А музыканты, лапуся, глупые?

7й пациент: Конечно. Разве умный человек стал бы музыкантом?

6й пациент: Значит, становлюсь, лапуся, становлюсь музыкантом, лапуся. А боль то пройдет, лапуся?

7й пациент: Выучишься играть и пройдет. Я так думаю, но лучше тебе с Го-ликовым поговорить.

Умароцкий: Мед, сладкий мед, чистый мед, мед, мед.

5й пациент: Мед, мед, мед, медный мед. Медицинский мед. Медный мед, ме-дицинский мед.

4й пациент: …если одна женщина вышла замуж за буфет?

3й пациент: Как это может быть такое?

4й пациент: Очень просто, полюбила буфет и вышла за него замуж. Офици-ально зарегистрировались. Как положено.

3й пациент: Кто же зарегистрировал их?

4й пациент: Ну, знаешь ли, я при сем не присутствовал.

3й пациент: И это ты считаешь неразберихой?

4й пациент: А ты часто встречал такое?

3й пациент: Не встречал, но допускаю, что такое может быть.

4й пациент: И что, ты думаешь, у них смогут родиться дети?

3й пациент: Она уже не может родить. Совсем старушонка.

4й пациент: Старушонка?

4й пациент: Божий одуванчик.

3й пациент: Зачем же она замуж выходила?

4й пациент: Говорят, любовь, я же думаю - неразбериха.

3й пациент: Мне кажется, ни то, и не другое. Мне кажется, что кто-то хотел у нее этот буфет оттяпать.

4й пациент: Оттяпать буфет?

3й пациент: Сколько угодно.

4й пациент: Ну уж нет, это совсем неправдоподобно. Тогда уж любовь.

3й пациент: Любовь в Англии?

4й пациент: Любовь.

3й пациент: В Англии?

4й пациент: Я же говорю, неразбериха.



4й пациент: И все же, будь она помоложе, могли бы у них быть дети? Никак не могу выбросить этот вопрос из головы.

3й пациент: Это - серьезный вопрос.

4й пациент: То-то и оно, что серьезный.

3й пациент: В Англии?

4й пациент: Где же еще? Мы про Англию говорим то.

3й пациент: В Англии, думаю, могут.

4й пациент: И что же, интересно знать, родится?

3й пациент: Может быть, порядок?

4й пациент: При такой-то неразберихе?

Пациент, именуемый "шестым пациентом" хватается за голову руками, страшно кричит и падает на пол. Все бросаются из-за своих столиков к нему и окружают плотным кольцом. Шум, суматоха. Безучастным остается только Праслов. Санитар на всю громкость включает радиоприемник. Звучит Второй концерт для фортепиано с орке-стром Рахманинова.







В центре гостиной накрыт стол. Во главе стола восседает сухонькая старушонка в черном, Елизавета Теофиловна Праслова, мать Артура Александровича, подле нее рыжево-лосый взъерошенный гигант, Георгий Павлович Беловидов, сводный брат Праслова. На нем тесный клетчатый пиджак и сапоги. С его появлением все присутствующие как будто уменьшились в размерах. Напротив Беловидова - Алеша, племянник Артура Александровича, белокурый худощавый юноша лет двадцати в застегнутой наглухо белой рубашке. Трапез-ничают молча. Чувствуется напряжение.

Мать: А где Топоров?

Праслова: В Англии.

Мать: Так он скоро совсем забудет русский язык.

Грохотов: Язык ему не очень-то и надобен. Наказывая гордецов в Вавилоне, Гос-подь позабыл про музыкантов.



Мать: А вы не дали ему телеграмму?

Праслова: Нет.

Мать: Почему?

Праслова: Они в ссоре.

Мать: На какой почве?

Праслова: На музыкальной, разумеется. Ваш сын, извините, другой почвы под но-гами не имеет.

Мать: Это плохо?

Праслова: Да нет, отчего же.

Мать: Ты испытываешь в чем-нибудь недостаток?

Праслова: Только в любви. Такая малость.

Мать: Вот как?

Праслова: Представьте себе. И это очевидно.

Мать: Он всю любовь отдал клавишам?

Праслова: Он просто не способен любить.

Мать: Человек, не способный любить не может быть одним из лучших пиани-стов мира. Тут ты что-то не разобралась, дорогуша.

Праслова: Я - не дорогуша.

Мать: Что-о-о ? !



Праслова: Он всю любовь отдал музыке.



Мать: С музыкой в этом доме покончено.



Мать: Теперь, как я понимаю, покончено и с моим сыном.

Праслова: Елизавета Теофиловна, с вашим сыном ничего не случилось, Артур просто спит.

Мать: Вот как?

Праслова: Да.

Мать: И сколько он уже спит?

Праслова: Около недели.

Мать: Крепко спит?



Мать: Вот об этом я и говорю. С сыном покончено. Кто следующий?

Праслова: Зачем вы так?

Мать: Не трудно догадаться.

Праслова: Мы так ждали вас.

Мать: Для того и ждали.

Праслова: Нет, мы ждали…

Мать: Кто это, вы?

Праслова: Артур и я.

Мать: И кто еще?

Праслова: Жанна все время вспоминала вас.

Мать: Жанна?

Праслова: Жанна.

Мать: А почему ее нет за столом? Я приготовила для нее сюрприз.

Праслова: Она на кухне.



Мать: Георгий, сынок, встань, пожалуйста.



Мать: (Встает со своего места.) Давай поменяемся местами.

Беловидов: Ну, что вы, мама, зачем?

Мать: Так нужно, Георгий.

Беловидов: (Смотрит на Праслову.) Неудобно.

Мать: Очень удобно.

Беловидов: Но…

Праслова: Не спорьте, Георгий Павлович. Если мама хочет…

Мать: А ты, Наталья, разве не хочешь, чтобы в доме был хозяин? Прошу лю-бить и жаловать. У него все будет на своих местах. Он простоват, иногда может показаться грубым, но Георгий - мой сын, тут уж никуда не денешься. Меня вы терпите, вытерпите и его. Я не вижу другого выхода. Я не хочу, чтобы дом превратился в Содом и Гоммору. А признаки этого - налицо. Любите его. Вы будете с ним как за каменной стеной.



Праслова: Как прикажите любить?

Мать: А приказывать теперь вот он будет. (Указывает на Беловидова.)

Праслова: Абсурд.

Мать: А это вы как хотите, так и называйте.

Беловидов: Нет уж, мама, вы - хозяйка, за вами будет слово.

Праслова: Да вы что же, всерьез?

Мать: А разве в доме покойного есть место для шуток?

Праслова: Но, вообще-то Артур Александрович жив, он только спит.

Мать: Крепко спит?

Праслова: Крепко.

Мать: Давно спит? Неделю, две?

Праслова: Неделю.

Мать: Значит, умер. Сергей Юрьевич, вы можете выписать свидетельство о смерти?

Грохотов: Я думаю, что Артур жив.

Мать: Почему вы так думаете? Вы что, поднимались к нему в комнату?

Грохотов: Нет.

Мать: А почему вы не сделали этого?

Грохотов: Я даже и не знаю, как ответить на этот ваш вопрос.

Праслова: Я никого не пускаю туда.

Мать: Почему?



Праслова: Но зачем вы, вы же все знаете?!

Мать: Что я знаю?

Праслова: Где Артур Александрович.

Мать: Вот как? И вы Сережа, знаете?

Грохотов: (Виновато смотрит на Праслову.) Признаться, да.



Мать: (Обращается к Гриму.) И вы, юноша, все знаете?

Гримм: Вы ко мне обращаетесь?

Мать: Разумеется.

Гримм: Но я…

Мать: Что, вы хотите сказать, что вы - не юноша ?

Гримм: Но…

Мать: Для меня вы - навсегда юноша.

Гримм: Я - не против. Мне приятно, что кто-то еще может назвать меня юно-шей. Если быть откровенным, внутри себя я так и остался юношей.

Мать: Это вы принесли цветы?

Гримм: Да.

Мать: А как вы знали, что я приеду? Я не давала телеграммы.

Гримм: Но…

Мать: (Обращается к Прасловой.) Кто это?

Праслова: Это Федор Иванович Гримм. Музыкальных дел мастер.

Гримм: Да, именно так…

Мать: А что вы здесь делаете, когда рояля уже нет?

Гримм: Мы с Артуром…

Мать: Артура тоже нет. Он что, Наташа, твой любовник?

Гримм: Зачем вы так? Да мы с Артуром…

Мать: Что "вы с Артуром", что "вы с Артуром"? Опомнись. Кто - Артур и кто - ты?

Праслова: Я все понимаю, но Федор Иванович - наш гость. Артур очень любит его.

Мать: Кого?

Праслова: Федора Ивановича.

Мать: Любит? Значит, все-таки любит?

Праслова: Как можно…

Мать: А как можно было продать рояль?

Гримм: Я говорил, я говорил…

Мать: ?



Праслова: Рояль не продан.

Мать: Может быть, ты и буфет хочешь продать?

Праслова: Зачем же?

Мать: Буфет не дам. Вы меня в этом буфете хоронить будете.

Праслова: Зачем вы…

Мать: Перестань! Вы знаете, Федор Иванович Гримм, где теперь Праслов?

Гримм: Мне сказали, что он спит. Для себя я заключил, что он просто не хочет никого видеть. Насколько я его знаю…

Мать: А насколько вы его знаете?

Гримм: Я…

Мать: Он Что, правда не в курсе, или прикидывается?

Грохотов: Прикидывается.

Гримм: Да как вы смеете!..

Мать: Вот что, юноша. Вы - действительно настройщик?

Гримм: Да.

Мать: Хороший настройщик?

Гримм: Артур Александрович любит говорить…

Мать: Забудьте. Нет больше Артура Александровича. Сейчас вы имеете дело со мной. Так вот, если вы хороший настройщик, значит, понимаете в мебели. Я хочу попро-сить вас об одной услуге для меня. Можете вы оказать мне услугу?

Гримм: Конечно, с радостью.

Мать: Будьте так добры, разберите мне этот буфет.

Гримм: Да, но…

Мать: Уберите все с полочек, снимите сами полочки, мне нужно, чтобы там ничего не было.

Гримм: Но дело в том, что…

Мать: Что, вам трудно сделать это для меня?

Гримм: Отчего же, я сделаю.

Мать: Вот и хорошо. Понравиться мне - в ваших интересах. Я умею быть бла-годарной.

Грохотов: Простите, а зачем вам хочется разобрать буфет? Это самая любимая мною вещь в этом доме.

Мать: Я буду в нем жить.



Мать: Ничего смешного. Федор Иванович, что же вы сидите?

Гримм: Прямо сейчас?

Мать: Конечно. Вы слышали, что требуется от вас? Нужно сделать так, чтобы я могла постелить себе в нем.

Гримм: Боюсь, что это невозможно.

Грохотов: (Закатываясь.) Вы же мастер.



Мать: (Грохотову.) А ты все пьешь?

Грохотов: (Со вздохом.) Пью, Елизавета Теофиловна, грешен.

Мать: Молодец. Эту выскочку еще не трахнул? (Показывает на Праслову.)

Грохотов: (Смеется.) Вы говорите страшные вещи, Елизавета Теофиловна.

Праслова: Зачем же вы?

Мать: Молчать! Милый Федор Иванович! Вашего друга эта выскочка упрятала в сумасшедший дом! (Пауза.) Почему изумление не читается в ваших глазах, музыкальных дел мастер?

Гримм: Я не знаю, я наверное устал. Мне понадобятся инструменты.

Мать: Жанна! Где, черт возьми, эта девка?!

Праслова: (Плачет.) Неправда! Неправда, он сам позвонил в "Скорую помощь"! Вы же ничего не знаете, вы ничего не знаете. Вы не знаете, что он вытворял! Что он хотел сделать со мной, с собой. Он мог погибнуть.



Мать: (Невозмутимо.) Он погиб. (Громко.) Жанна!

Праслова: Ничего подобного. Он идет на поправку.

Мать: Он погиб. Я, мать, объявляю вам это. И прошу отныне говорить о нем только в прошедшем времени. (Пауза.) Я сказала так, значит, так будет!

Праслова: Ну, знаете, это уже слишком.

Мать: В доме, где умирает музыка, рождается порядок. И железная дисципли-на. По слогам ДИС-ЦИП-ЛИ-НА.

Праслова: Он скоро вернется.

Мать: Он не вернется, и ты это отлично знаешь.



Мать: Жанна, девочка моя, ты скучала по мне?

Жанна:Я была там… там, в комнате у Артура Александровича.

Праслова: Я запретила тебе заходить к нему!

Жанна: Там нет никого.

Мать: Жанна, девочка, ты хорошо сыграла эту сцену.

Праслова: Она ничего не знает.

Мать: Хороша горничная, которая не знает, что делается у нее в доме.

Жанна: Но мне было запрещено.

Мать: Зачем же ты сейчас пошла туда?

Жанна: Мне показалось… мне показалось…

Мать: Успокойся, что тебе показалось?

Жанна: Мне показалось, что кто-то позвал меня?

Мать: Ты спала? Ты, как обычно прикорнула, моя прелесть? У тебя был деви-чий сладкий сон?

Жанна: Да, я уснула, и мне показалось…

Мать: Я звала тебя.

Жанна: Здравствуйте.

Мать: Почему ты не подойдешь, и не поцелуешь меня?

Жанна: Извините. (Направляется к Елизавете Теофиловне.)

Мать: Я тебе гостинчик привезла.

Жанна: (Целует старуху.) Спасибо.

Мать: Ах, как хорошо пахнет от тебя! Свежестью пахнет. Ну, что же ты не спросишь, какой гостинчик я тебе привезла?

Жанна: А какой гостинчик вы мне привезли?

Мать: Ну, так не спрашивают. Так можно подумать, что тебе совсем и не ин-тересно, какой гостинчик я тебе привезла. Скажи еще раз, так, чтобы я почувствовала твой интерес.

Жанна: (С гримасой заинтересованности на лице.) Какой гостинчик вы мне привезли?

Мать: Еще раз.

Жанна: Какой гостинчик вы мне привезли?

Мать: Еще раз.

Жанна: Не буду.

Мать: Что-о-о ? ! (Хватает Жанну за волосы.)

Жанна: (Плачет.) Какой?

Мать: (Отпускает ее.) А ты угадай.

Жанна: (Плачет в голос.) Не нужно, прошу вас, не нужно…

Мать: Вот, опять мы с тобой ругаемся. Вместе - тесно, врозь скучно. Не плачь, не надо плакать, а то я и сама расплачусь. Иди, я тебя приласкаю.

Жанна: Не нужно, пожалуйста.

Мать: Ну, не хочешь, как хочешь. Иди, умойся, и принеси инструмент Федору Ивановичу. Тот ящичек с железками.



Мать: Ну что, Георгий, как она тебе понравилась?

Беловидов: Я не знаю.

Мать: Что значит, ты не знаешь?

Беловидов: Мне здесь все нравится. Брат хорошо жил.

Мать: Брат жил отвратительно. Я бы сказала, что теперь он отмучился. Но я тебя не об этом спрашиваю. Я тебя о девочке спрашиваю, понравилась ли она тебе?

Беловидов: Хрупкая.

Мать: Это - не ответ.

Беловидов: Приятная на вид. Как есться будет?

Грохотов: Что, простите?

Беловидов: У нас говорят, на вид - приятно, а скушать нельзя.

Грохотов: Про женщин говорят?

Беловидов: И про женщин, и про все прочее. Женщина должна быть аппе-титной, чтобы ее съесть хотелось. Все должно быть аппетитным, сочным. Мы бледное все не любим. Бледное - это к болезни.

Грохотов: (Встает.) Что-то я загостился. Спасибо за угощение.

Мать: Сидеть!



Мать: Но она еще совсем юная.

Беловидов: Молода, не спорю.

Мать: Алеша тоже пока бледненький.

Беловидов: Алеша?

Мать: Алеша.

Беловидов: Да, Алеша тоже бледненький. Это - наше несчастье. Потому мы и хотим его музыке обучать. Он к серьезному не приспособлен. Пусть музыке обучается.

Мать: Позвольте, да как же это, музыка, видите ли, несерьезное? Да есть ли у мальчика данные? Как же можно так вот, запросто?



Мать: Что вы себе позволяете?

Гримм: Видите ли, оно само. Я не прикасался, я был аккуратен.

Мать: При чем здесь это?



Беловидов: (Все еще в некоем оглушении от слов Грима.) А где Артур?

Мать: Артур умер.

Беловидов: Давно?

Мать: Нет, только что.

Беловидов: Жаль брата.

Мать: Отмучился.

Беловидов: Поминки были?

Мать: Да, мы немного опоздали.

Беловидов: Теперь девять дней?

Мать: И девять дней уже прошли.

Беловидов: Сорок?

Мать: И сорок прошли.



Беловидов: Тогда это не только что.

Мать: Только что. Просто они поминки вперед делали.

Беловидов: А так можно?

Мать: У них все можно.



Беловидов: Кто же теперь обучит Алешу музыке?

Мать: Найдем педагога. Это не проблема.

Беловидов: Говорят, Артур очень хорошим музыкантом был.

Мать: (Морщится.) Не лучше других.

Беловидов: Плохо.

Мать: Нет, не плохо. Хорошо. Все будет хорошо.

Беловидов: Потому, мама вы и посадили меня во главе стола?

Мать: Да.

Беловидов: Тогда теперь понятно.



Беловидов: (Гримму в ярости.) У Алеши нет данных?! А кто вам это сказал?! Я вас спрашиваю, небольшой человек!

Гримм: Да нет же, я не имел ввиду вашего Алешу, я просто говорил о том, что принято…



Беловидов: У него способностей поболе, чем у кого не возьми. Поболе, чем хоть у Артура возьми. Я помню, каким Артурка был, и каков теперь Алеша. Вы посмотрите на него, он же ни на что не похож. Что это - человек, как мы его понимаем? Нет. Тогда что это такое, я вас спрашиваю? (Пауза.) Что это? Отвечайте тотчас!

Гримм: (Слабея голосом.) Мальчик.

Беловидов: Мальчик? Это похоже на мальчика?! Встань, Алеша.

Алеша: Отец, не надо.

Беловидов: Встань, я тебе говорю!

Алеша: Пожалуйста, не надо.



Беловидов: Вот вам. Это - мальчик? Нет. Это - не мальчик. Я видел мальчи-ков, сам был мальчиком. Это - не то. Это знаете что такое? Это - диковинное. (Значительно осматривает присутствующих.) А теперь, спой уже, Алеша!

Алеша: Я не стану.

Беловидов: Пой, негодяй! Я велю тебе!

Праслова: Зачем вы? Разве вы не видите, что он не хочет?

Беловидов: Мы не знаем этих слов! И не нужно учить нас этим словам! Мы делаем то, что положено, то, что необходимо.

Праслова: Но ему это в тягость.

Беловидов: А то, что положено - всегда в тягость. Тягость - это для нас на-слаждение. Без тягости не бывает наслаждения. Без муки, без страдания ничего не бывает, не может быть. У меня через тягость жена погибла, счастливейшая из женщин, мать его. Она теперь - в раю. Алеша это знает. Где у тебя мамка, Алеша?

Алеша: (Со слезами на глазах.) Я не могу.

Беловидов: Можешь, ты все можешь, когда отец велит. У тебя теперь новая жизнь открывается. Встречай ее песней! Пой ту, что я слезами умываюсь.

Алеша: -	Не шей ты мне, матушка,
	Красный сарафан,
	Не входи, родимушка,
	Попусту в изъян!
	Рано мою косыньку
	На две расплетать!
	Покажи мне русую
	В ленту убирать!
	Пущай непокрытая
	Шелковой фатой,
	Очи молодецкие
	Веселит собой!
	То ли житье девичье,
	Чтоб его менять,
	Торопиться замужем
	Охать да вздыхать.
	Золотая волюшка
	Мне милей всего-
	Не хочу я с волюшкой
	В свете ничего!
	Дитя мое, дитятко,
	Дочка милая!
	Головка победная,
	Неразумная!
	Не век тебе пташечкой
	Звонко распевать,
	Легкокрылой бабочкой
	По цветам порхать.
	Заблекнут на щеченьках
	Маковы цветы,
	Прискучат забавушки-
	Стоскуешься ты!
	А мы и при старости
	Себя веселим:
	Младость вспоминаючи,
	На детей глядим.
	И я молодешенька
	Была такова,
	И мне те же в девушках
	Пелися слова!

Грохотов: Вот и музыка вернулась.

Праслова: Прекрати, прекрати, Сережа!



Беловидов: Молодец, Алеша! Что вы на это скажете, музыкальных дел мас-тер?

Мать: Он ничего не скажет. Ему нечего сказать, он занят.

Гримм: Я бы хотел…

Мать: Разве?

Гримм: Простите меня, простите великодушно, это прискорбно, это все при-скорбно.

Беловидов: Изъясняйтесь понятно! Нет хуже, когда говорят вокруг да около. Это знаете, как называется? Не знаете? Это называется "вола вертеть". Нас по этой части не проведешь. Мы многое видели, и слышали многое. Потому крепко на ногах стоим и называ-ем вещи своими именами. И вы потрудитесь говорить прямо.

Гримм: Мне нечего сказать.

Беловидов: Вот и все. Доказано. У меня не было слез, ибо они застыли. Они застыли от несоответствий. Еще раньше, до пения. Зваться музыкальных дел мастером, и быть столь ничтожным, чтобы не желать рассмотреть. Я знаю, почему это. Это - потому, что вы боитесь всего большого, настоящего, большого, большого, как… как все настоящее! Вы предметы любите больше, чем людей. Запомните, люди не прощают этого.



Алеша: Как я ненавижу музыку!

Жанна: Прости их, прости, они не виноваты ни в чем.

Алеша: (В ужасе.) Что ты наделала? Что ты наделала?! Ты и представить себе не можешь, что теперь будет. Ты знаешь, они хотят… (Не договорив выбегает из ком-наты.)

Беловидов: (Вослед.) Куда?!

Жанна: Зачем вы?

Мать: Догони его, девочка, верни.

Беловидов: Нужно вернуть. Опасно. Он, видите ли, у нас вешается иногда.





Палата Праслова. Праслов лежит на кровати, его руки и ноги фиксированы, на гор-ле повязка. Кажется, что он улыбается. Это только кажется. Павлюк в изголовье, спиной к полупрозрачной стене, за которой пациенты. Она не замечает их. Она взволнована и у нее слегка растрепаны волосы. Пациенты внимательно следят за происходящим. Сами же, чтобы остаться незамеченными, переговариваются жестами.

Павлюк: Зачем вы сделали это, милый Артур Александрович? Вы думали о том, что будет с нами, после всего этого? Нет? Нет, конечно же, не о чем таком вы не ду-мали. Кто мы для вас? Разве вам хотелось быть с нами, дружить с нами? Этого некому не хочется. Пауза. Я виновата во всем. Мне нужно было говорить с вами иначе. Вы ведь, наверное, и не представляли себе, что я знаю вас. Не как пациента, а совсем иначе. Вы меня не вспомните, если даже и постараетесь, но я-то помню вас с детства.

Мы были вашими соседями по даче. Я была той девчонкой с вечно ободранными ко-ленками, которая, прячась в дичке у обрыва, подслушивала, как вы поете один, чтобы никто не видел. Вы стеснялись своего голоса, а я слушала вас с наслаждением. Потому и не прого-няли меня. Не может быть, чтобы вы не замечали моего присутствия. Я представляла себе, что вы поете для меня. Казалось, что я видела настоящих Мефистофеля, и герцога, и паяца. Когда вы пели, вы становились ими. Потом я не могла уснуть ночью. А помните, как вы пели "Красный сарафан"? Мне было очень весело и хорошо. Так весело и хорошо, как толь-ко может быть в детстве летом на даче. Сами того не зная, вы были лучшим моим другом. Наверное, единственным другом, потому что теперь, когда я вспоминаю то время, я вспо-минаю не сверстников своих, я позабыла их имена, и даже то, как они выглядят, а только вас.

Потом приехала ваша жена. Вы перестали бывать на обрыве. Я больше не слышала вашего пения, но продолжала подсматривать за вами. С ее появлением вы стали другим. Вы не стали хуже, вы никогда не станете хуже для меня, но вы стали другим. Очень похожим на того, что вы теперь. Сейчас вы даже живее. Сейчас вы, как - будто светитесь, а тогда - нет. Тогда вы ходили черным. Да, вы почернели. Вы просто загорели. А тогда я подумала, что вам плохо, и вы, наверное, теперь умрете. Я ненавидела ее. Особенно за то, что вы ее любили. Я представляла себе, что теперь вы поете в комнате. Ей. Не мне - а ей. Я с ужасом представляла себе, как вы каждую ночь раскладываете на постели розовые лепестки, для того, чтобы она ложилась на них. Однажды я увидела вас за этим занятием на лужайке. И тогда мне представлялось, что вы занимаетесь этим каждый вечер. Она была недостойна вас, а вы ее любили. Я ненавидела ее и свой воз-раст. "Если бы я была постарше! Ведь я красивее ее во много раз. Просто, ангел" - говорила я себе.

Потом мы продали дачу. Я стала большой, вышла замуж, развелась, снова вышла за-муж, снова развелась. Теперь моя семья - здесь. Наверное, вам что-нибудь такое говорили. Там, за стенами больницы у меня никого нет. Это - правда. Пауза. Я совсем забыла вас. И вот как мы встретились. (Грустно улыбается.) Интересная сказка, правда? У вас, наверное, дар, влюблять в себя людей? Пауза. Вы, наверное, ненавидите меня. Я говорю с вами на сеансах, как с маленьким. Но, вы не можете не знать, что когда любят, очень часто говорят как с маленькими. Пауза. И не думайте, что я не сказала бы вам всего этого, если бы не случилось то, что слу-чилось. Не думайте так.

Хотя, кто знает. Пауза. Хотите, я заберу вас отсюда к себе? Я буду ухаживать за вами. И вам совсем не обя-зательно будет мне петь из Мефистофеля? Я буду массировать ваши руки.

Простите меня.

Я знаю, что вы слышите меня. Пожалуйста, не нужно больше этого делать. Ангел будет плакать. Я ведь похожа на ангела?

Праслов: (Шепотом. Почти не открывая рта.) На стрекозу.

Павлюк: Вы сказали?! Вы что-то сказали?



Павлюк: Мне показалось, что вы ответили мне. Вы ответили мне, я знаю. Для того, чтобы я услышала, совсем не обязательно говорить.



Гостиная. Ее не узнать. Стола нет. Мебель почти полностью разобрана. Книги, по-суда, одежда находятся на полу в живописнейшем беспорядке. Посреди комнаты в кресле как на троне восседает Елизавета Теофиловна. Гримм продолжает свою разрушительную работу. Беловидов переносит вещи, с любопытством их рассматривая. Праслова курит у окна.Грохотов сидит на ковре и в одиночестве пьет водку. Отсутствуют Алеша и Жанна.

Мать: Что там, за окном? Ребятишек не видно?

Праслова: Нет.

Мать: Что там?

Праслова: Ветер.

Мать: Сильный ветер?

Праслова: Умеренный.

Мать: Где же они?

Беловидов: Может быть, поискать в комнатах?

Мать: Нет. Останемся здесь. Дом огромный. Можно разойтись.

Беловидов: Может искать кто-нибудь один. Остальные останутся в гостиной.

Мать: Это исключено. Мы - одна семья. Мы теперь неразлучны. Куда один, туда и все.

Беловидов: Пусть сходит Гримм. Он - не член нашей семьи.

Мать: Гримм еще не закончил свою работу.

Грохотов: Я мог бы сходить. Я - не член вашей семьи.

Мать: Домашний врач - тоже член семьи. К тому же вы пьяны.

Грохотов: Что же, я теперь навсегда останусь здесь?

Мать: Разумеется. До тех пор, пока не похороните последнего из нас.

Грохотов: Но мне кажется, что я умру раньше всех. У меня - печень.

Мать: Разумеется, как у всякого желчного человека.

Грохотов: Впрочем, я не ропщу. У вас хорошо. Тепло. А теперь и весело.

Беловидов: Какое уж тут веселье, когда дети пропали?!

Грохотов: Вы соскучились по пению? Попросите Гримма спеть. У него должен быть отменный слух.

Гримм: Мне некогда.

Грохотов: Вы увлечены работой?

Гримм: Представьте себе. Я нахожу в этом удовольствие. В разрушении, представьте себе, есть своя прелесть. При этом разрушение одновременно является и сози-данием. На наших глазах рушится старая гостиная, чему я даже рад теперь, когда она стала пошлой без рояля, и возникает новая. Похоже на детскую. Или на мастерскую художника, где беспорядок и первозданная радость. С каждым движением меня покидает страх. (Пока-зывает снимок.) Вот она - фотография. Действительно фотография Артура Александровича. У него здесь почему- то косит левый глаз. У него что, действительно косит левый глаз? Я что-то раньше не замечал. Интересно, на кого я сейчас больше похож, на муравья, или на крота?

Грохотов: На гиену.

Гримм: Совсем даже и не похож. Вы видели когда-нибудь гиен? Ничего общего со мной они не имеют. У гиен красные глаза.

Грохотов: И у вас красные. Вы просто не видите себя со стороны.

Гримм: Ничего подобного.

Грохотов: Посмотритесь в зеркало.

Гримм: Охотно. (Направляется к шкафу с зеркалами на полках, но тут же останавливается.) Еще не могу. Еще не прошло окончательно. Но то, что у меня не красные глаза, это - точно. И не нужно меня разыгрывать. Вы знаете, что я не люблю этого.

Грохотов: Удивительное сходство. Вот я сейчас присмотрелся, точно. Я, действительно, сначала пошутил. А вот теперь пригляделся внимательно, удивительное сходство. Не находите, Наталья Андреевна?

Праслова: Оставьте.

Гримм: Сейчас же прекратите меня разыгрывать.

Грохотов: Ну уж если вы настаиваете, что у вас ничего общего с вышеука-занным животным не имеется, докажите обратное, спойте. Если вы не гиена, у вас будет нормальное пение, но уж если я окажусь прав, извините, прозвучит совсем иное.

Мать: Только воя нам здесь не хватало.

Гримм: Да откуда же взяться вою?

Грохотов: Ну спойте, не ленитесь. Разве не видите вы, что вашему ком-паньону худо без песен. С песней и работа спорится.

Беловидов: Прекратите ерничать. Дело не в песне. Я и сам могу спеть, если уж мне очень захочется.

Мать: Георгий. Не нужно. Мы решили, музыки в нашем доме больше не будет. А вы, Федор Иванович, сможете взять любые вещи, какие только пожелаете. На память об Артуре.

Гримм: Охотно возьму. Многое здесь напоминает о нем.

Грохотов: Здесь все напоминает о нем.

Беловидов: А как же Алеша? Мы не будем его учить?

Мать: Мальчик не хочет.

Беловидов: Ну и что же? Артур тоже не хотел.

Мать: Артур любил музыку.

Беловидов: И Алеша полюбит.

Грохотов: Он повесится.

Беловидов: Не каркайте!

Праслова: Я не знаю, повесится ли Алеша, но что касается меня, мне не-стерпимо хочется броситься в окно. Разом покончить со всей этой невыносимой тоской.

Грохотов: Можно ли теперь тосковать, Натали, взгляни, какая революция происходит. Все меняется. За тебя еще всерьез не принимались. Подожди. Тебе мужа подбе-рут.

Праслова: А мне все равно. Представляешь? Вот какая у меня тоска. Мне так все надоело. Вот только не хочется боли. Я не выношу физической боли.

Грохотов: Все уладится.

Праслова: Нет. Теперь уже ничего не уладится. Сережа, достань мне яда?

Грохотов: Да как же так? Я же тебя люблю. Неужели ты думаешь, что у меня рука поднимется на тебя? И потом, я все-таки врач.

Праслова: А разве избавление от страданий не входит в функции врача?

Грохотов: Нет, Наталья Андреевна. В том мире, за окном, в мире, которого еще не коснулись созидательные перемены, так не принято.

Мать: Очень плохо, что не принято.

Грохотов: Откуда такая жестокость, Елизавета Теофиловна?

Мать: Если я заболею раком, мне хотелось бы, чтобы меня усыпили. Как со-бачку. Кстати, у Георгия Павловича великолепные борзые. Георгий, ты привезешь борзых?

Беловидов: Им нужен простор.

Мать: Разве здесь мало простора?

Беловидов: Да, квартира большая.

Мать: Наташа будет нянчить щенят. И вся грусть пройдет. Наташа, будешь ты нянчить щенят? Они - прехорошенькие. Ты их полюбишь. Надо же тебе хоть кого-нибудь в жизни понянчить, уж если своих деток родить ты не сподобилась?

Праслова: Мне - все равно.

Мать: Вот и прекрасно. Ты - исключительная женщина, Наташа. Моему сыну очень повезло.

Праслова: Довольно об этом. (Пауза.) Господи, достаточно сделать только один шаг, и все - позади. Но как на это решиться?



Гримм: (Прекращает работу. Подходит к Прасловой, становится на коле-ни.) Умоляю, умоляю, не делайте этого.

Мать: Что это с вами, юноша?

Праслова: Спасибо, спасибо, Федор Иванович. Встаньте.

Гримм: Не встану, пока вы не пообещаете мне, что не сделаете этого.

Праслова: Обещаю.

Гримм: Если вам нужно, чтобы они знали, что здесь в ответ могут и из окна выброситься, позвольте это сделать мне. (Возвращается к шкафам.)

Мать: В ответ на что?

Гримм: В ответ на вопрос.

Грохотов: А что за вопрос-то?

Гримм: Я не очень разобрал. Но все это - отвратительно, отвратительно. Так нельзя… и все началось с рояля.

Грохотов: Уважаю, мастер. Вы совершили героический рейд. Хотите вод-ки?

Гримм: Отстаньте от меня.

Праслова: (Подходит к Грохотову, усаживается рядом.) Налей мне, Сережа.

Гримм: Умоляю вас, Наталья Андреевна, не нужно. Разве вы не помните, что было со мной?

Праслова: Да отстаньте вы!

Гримм: Какие слова?! Чем же я заслужил такое отношение?! Да я же здесь, исключительно из-за вас! Да мне здесь ничего и не надобно более. Я терплю все это, все это… только ради вас! Но теперь…

Праслова: (Выпивает.) Ну простите, простите меня, милый, хороший Федор Иванович. Я не хотела вас обидеть.

Гримм: Обидно, что…

Праслова: Ну все, все…

Гримм: Я эти цветы…

Мать: Ты почему отошла от окна?

Праслова: Я замерзла.

Мать: Вернись сейчас же, ты пропустишь детей.

Грохотов: Да черт с ними, они уже взрослые.

Беловидов: (Угрожающе движется по направлению к Грохотову.) Как вы сказали?! Как вы сказали?!

Мать: Георгий, оставь его.

Беловидов: Но, мама!

Мать: Оставь, он - пьян.



Беловидов: Взрослые! Как можно додуматься до такого! Если мальчик веша-ется после всякой незначительной размолвки с отцом, можно ли назвать его взрослым?

Грохотов: Но случается, что вешаются и взрослые люди.

Беловидов: Взрослые люди не вешаются. Сами взрослые люди не вешаются. Их вешают- да, но сами они никогда не делают этого. Я приведу вам только один пример . Это не история в назидание, а пример из личной жизни. У нас жил один крепко пьющий человек, как позже выяснилось, в прошлом учитель. Не знаю уж чему и кого он там учил, только в один прекрасный момент он все это бросил, а бросил потому, как он объяснил, что понял, будто сам ничего не понимает и учить не имеет никаких прав. "Люблю, - говорит - жизнь во всех ее проявлениях и не хочу искажать ее своей трактовкой". Дикая мысль, осо-бенно для учителя, но уж он взрослый, и сам выбрал свое прозябание. Его бы надо оставить без внимания, пусть бы доживал свое тихо с водкой, если ему так нравится. Однако нашелся дружок, по прежним годам, который одиножды явился к нему и стал у него ночевать. Одну ночь, да другую, да третью. И стал тот дружок проповедовать, дескать, ты вернись, таких учителей как ты больше нет, мы без тебя не можем. Без тебя все хужее и хужее нам. Чуть ли не Россея гибнет! Ненормальный дружок. Можно подумать, что Россея в ком-то нуждается, и без него сама, огромная и богатая, прожить не может. Учитель как раз это понимал, и ложному дружку своему резонно говорит,- "Я уже ничего не исправлю. Ситуация сильнее меня. Не могу более идти поперек. Оставь меня с моей пьянкой и тишиной". А тот - свое,-"Ты лучше всех, таких как ты больше нету". Вскружил голову этому несчастному. А на третье-то утро, проснулся, нет учителя. В сенки - а тот висит. И что же? Значит это, что он сам повесился? А я говорил вам, что жизнь он любил необыкновенно. Как думаете?

Грохотов: В этом смысле?

Беловидов: И так приведите мне любой пример, и я докажу вам, что смерть была насильственной.

Грохотов: Ну, если считать, что человек, доведенный до самоубийства сло-вом убит…

Беловидов: А как же еще считать? Это вы не знаете цену словам, потому что вы все время говорите, говорите, говорите, говорите, а мы знаем цену словам. Вы растерян-ны. Вот именно что, вы растерянны. И я знаю, от чего это произошло. Вы, выросшие на всевозможных удобствах и диковинных предметах, на ваннах и определенных температурах, сызмальства теряете вкус к учению и поучению. "Свобода", - говорите вы, а сами то и не знаете, что такое ремень. А как, позвольте полюбопытствовать, узнать, что такое свобода, когда ремень неведом? Вот и вся свобода - пшик. А сидели ли вы в карцере голодом, да что уж там карцер, просто в углу, с любовью повторяя имя отца своего, только за тем, чтобы он почувствовал ваши токи, и отпустил бы вас на эту самую свободу? Вы рождаетесь - и вот вам уже булку с маслом в рот толкают, да при этом рассказывают, что есть такое- то масло, а есть этакое, какового вы еще и не пробовали, но непременно попробуете, и про девиц рас-сказывают, что они есть такие и этакие, тьфу! А вы им, что закономерно, в ответ, не хочу я более этого масла, и не хочу я более знать ничего про девиц, а хочу свободы отправиться к этим девицам и делать, что пожелаю. А вы нам, отцы, не указ. Да хорошо еще, что при этом не бьете отцов-то, а случается, что и бьете. И поделом. Прости меня, Боже правый. И плачут те отцы, и рукой вослед машут. А вы, ничему не научившись, в полной растерянности, не зная, куда приложиться, только говорите, говорите, говорите, и конца и краю вашим разго-ворам нет. А слова, доложу я вам, разные бывают. Но вам - невдомек. Вам некогда заду-маться об этом. Мы же печально киваем головами.

Грохотов: И говорите, говорите…

Беловидов: Мы говорим иначе.

Грохотов: Ничуть не бывало, вы говорите точно так же как и мы, а то и по-боле будет. Да вам еще и назидать при этом надобно. Откуда это?

Беловидов: Пусть так, но мы никогда не доведем человека до самоубийства. А вы можете. Мало того, ваша жизнь настолько скучна и неинтересна, что вам доставляет это удовольствие.

Грохотов: Не хотите ли вы сказать, что это я или Федор Иванович, или На-талья Андреевна заставляли мальчика петь?

Беловидов: (С недоумением смотрит на Грохотова, Гримма, Праслову.) Что?

Грохотов: Вы же сами только что заставляли петь Алешу.

Беловидов: Заставлял, заставляю и буду заставлять, пока я отец, пока воспи-тание, да знаете ли вы что такое сила воспита… Что вы хотите этим сказать?! Вы хотите сказать, что это я толкаю мальчика к пропасти?! Вы это хотели сказать? Вы намекаете на то, что я?..

Мать: Георгий.

Беловидов: Но, мама!

Мать: Оставь, он пьян.



Грохотов: И, пожалуйста, давайте сменим тему.

Праслова: Да, пожалуйста, нельзя же все время о смерти. Поговорите о чем-нибудь другом.

Беловидов: Но детей же до сих пор нет!

Праслова: И что?

Мать: Вот отцу в голову и лезут дурные мысли.

Гримм: Кстати, откуда в голову лезут дурные мысли? Мне это очень ин-тересно. Вот я сейчас почти разобрал всю мебель. Это стоило мне больших усилий. Вы и представить себе не можете, как я боялся. Теперь я фактически убедился, что внутри никого нет. А мысли остались. Откуда это? Ведь хмель уже давно выветрился.

Грохотов: Они находятся в вашей голове всегда, но при определенных об-стоятельствах они, как бы выходят на поверхность. И у вас появляется необходимость их озвучить. Когда вы их озвучили, дали им, как говорится, самостоятельную жизнь, их уже трудно спрятать назад.

Гримм: Вы сказали - в моей голове, а в вашей голове их нет?

Грохотов: В моей голове вообще никаких мыслей нет.

Беловидов: Этот человечек хочет сказать вам, что вы, Гримм - дурак, а он - умница. И что, после этого вам не захочется в петлю?

Праслова: Я же просила вас! Меня уже тошнит.

Мать: Что там, за окном?

Праслова: Ничего.



Мать: Этак вы мне все перебьете.

Праслова: Смеркается. (Пауза.) Сумерки пахнут медом. (Пауза.) В Англии навер-ное всегда такая погода. Почему я не согласилась ехать с Топоровым?

Мать: Топоров предлагал тебе ехать с ним?

Праслова: Да.

Мать: Негодяй.

Праслова: Почему? Он прекрасно все видел.

Мать: Что он видел?

Праслова: Как мы живем с Прасловым. И то, что я Артуру совершенно безразлич-на.

Мать: При чем здесь твоя жизнь с Артуром?

Праслова: А что вы имеете в виду?

Мать: Он мне обещал показать Англию. Он всегда говорил мне, что я - истин-ная англичанка, и что мне будет очень хорошо там.



Мать: Над собой смеетесь.

Грохотов: Вы - потрясающая женщина, Елизавета Теофиловна.

Мать: Я устала вам это доказывать. Сережа, налей водки всем.

Грохотов: (Оживляется.) Вот это дело. (Поднимается с ковра и принимается раз-ливать водку.) Как будто солнце выглянуло.

Мать: Нет, это уже вечер, солнце не может выглянуть. Наталья, уходи от окна, теперь уже нечего там высматривать.

Грохотов: У всех налито. По какому случаю пьем?

Мать: Ребятишек помянем.



Беловидов: Да как же так?

Мать: Все. Теперь их уже нет в живых.

Беловидов: Да как же нет?

Мать: Очень просто. Високосный год. Проклятый високосный год.

Беловидов: Да что могло случиться? Да как же так?

Мать: Так и случается, Георгий, всегда неожиданно. А ты думал это легко, те-рять детей?

Беловидов: Я не стану пить.

Мать: Это твое личное дело. А мы - помянем.

Беловидов: Но они же вот-вот вернутся.

Мать: А это - их личное дело. Для меня они умерли. (Выпивает водку. Больше никто не решается этого сделать.)

Беловидов: Как вы можете, мама?!

Мать: Что?

Беловидов: Как вы можете?

Мать: А что же ты думал, что я водки никогда не пила?

Беловидов: Мама, все ли с вами в порядке? Хорошо ли вы себя чувствуете?

Мать: Лучше, чем когда-либо. Ах, пошла по жилам. Интересно, в Англии пьют водку?

Грохотов: Пьют. Ее везде пьют.



Мать: Девочка моя. Я знаю, что ты хорошая. Знаю, что ты несчастная.

Праслова: Не надо мама.

Мать: Я знаю, как трудно тебе жилось. А теперь будет еще тяжелее.

Беловидов: (Тоже подходит к матери и пытается ее обнять.) Не расстраивай-тесь так, мама.

Мать: Мне же жаль вас всех, как вы не понимаете.

Беловидов: Ну, будет, мама.

Мать: Наташа, прости меня за все, прости.

Праслова: Да за что же, мама?

Мать: Да за то, что удержала тебя.

Праслова: От чего?

Мать: Согрешила я, старая дура.

Праслова: Да о чем вы?

Мать: Пойди, сигани в окошко.



Мать: Сигани. Тебе легче станет. Мерзнуть не будешь. По Англии скучать. Грохотов смеется.

Беловидов: Да заткнитесь вы, наконец, мама не в себе.

Мать: Мама не в себе? Мама - в себе, это вы с ума посходили. (Прасловой.) Ну, что ты стоишь как вкопанная? Может быть тебе помощь нужна? Георгий, пойди, помоги Наталье Андреевне. Она решила свести счеты с жизнью, да никак решиться не может.

Беловидов: Так это же форменное убийство?!

Мать: Нет, это - самоубийство. Ее никто за язык не тянул.

Беловидов: Я не смогу.

Гримм: (Подбегает к Прасловой и загораживает ее своим телом от вра-га.) Вы что это задумали?



Мать: Что это?

Праслова: Как будто в окно постучали.

Мать: Кто же это мог постучать в окно. Мы так высоко живем. Разве пожар-ные, так у нас ничего не горит.

Грохотов: Еще как горит, полыхает.

Праслова: Я слышала стук. Федор Иванович, вы слышали?

Гримм: (Бледный от страха.) Явственно слышал. Как будто тоненький пальчик или коготок птичий. Да что же это такое?!

Беловидов: Это ребятишки, Жанна и Алеша. Они возвращаются.

Мать: Нет, Георгий, это ангелы. Пора тебе в путь собираться. Нагостился. По-ра. Погибнешь ты здесь с нами вместе.

Беловидов: Не-е-ет ! (Хватается руками за голову.)



Мать: Ну что, юноша, готов для меня футлярчик?

Гримм: Готов.

Мать: (Поднимается с кресла и подходит к буфету.) Надо бы примерить. А ну- ка, Сергей Юрьевич, помоги мне.

Грохотов: Вы что, на полном серьезе?

Мать: А как же? Зачем бы иначе я утруждала музыкальных дел мастера?

Беловидов: Не надо, мама, не делайте этого!

Мать: Помолчи. Ты действительно, много говоришь, Георгий. (Пауза.) Мне тоже пора, сынок.



Мать: А ну-ка, юноша, закройте дверки.



Беловидов: (Плачет.) Мама! Что ты там делаешь?



Беловидов: Вернись, мама!

Грохотов: Да что же вы так кричите, разве вы не видите, что ей там очень и очень хорошо. Оставьте ее в покое. Идемте, выпьем водки.





Гостиная. Те же действующие лица. Елизавета Теофиловна остается в буфете. В кресле, там, где она раньше сидела, в верхней одежде спит Беловидов. На полу, вокруг бу-тылки - Праслова, Грохотов и Гримм. Сверху, как будто в гостиной нет крыши, крупными хлопьями падает снег. От снега кажется, что гостиная светится.

Праслова: От того, что он, крошка, не слышал всего этого, не знал всего этого, он остался с ними один на один.

Гримм: Совсем один?

Грохотов: Один - одинешенек.

Гримм: Но он, по крайней мере любил их всех.

Праслова: А можно ли любить всех, ответь? Можно ли любить сразу всех? Можно любить кого-нибудь одного, ну двух, ну трех человек, и то это - перебор, это уже перебор. А любить всех - увольте. Такого не было никогда.



Гримм: Но, может быть, будет?

Праслова: И не будет никогда… Погоди-ка, да ты вовсе не слушаешь меня?

Гримм: Тише… Что это? Музыка?

Просыпается Беловидов. Недоуменно трет глаза.

Вот уже хор совсем рядом. Можно разобрать слова. Это - Тропарь "Днесь спасения" из "Всенощного бдения" Рахманинова. Двери единственного сохранившегося большого шкафа отворяются. Оттуда, в грустных своих одеждах гостиную заполняют пациенты, мужчины и женщины. Среди них Праслов. Он единственный молчит.

Хор:	Днесь спасение миру бысть,
	Поем воскресшему из гроба.

В гостиную вбегают возбужденные и счастливые Жанна и Алеша. Им хочется сказать что-то, но пораженные необыкновенной музыкой и светом, они замирают в дверях.

Хор:	Начальнику жизни нашея;
	Разрушив бо смертию смерть,
	Победу даде нам и велию
	Милость.

НОВОСТИ   ОБ АВТОРЕ   ТЕКСТЫ   ФОТО   ПРЕССА   ПАРАРЕАЛИЗМ      English version  /  Русская версия