НОВОСТИ    ОБ АВТОРЕ    ТЕКСТЫ    ФОТО    ПРЕССА    ПАРАРЕАЛИЗМ

Главная / Пьесы / Корманный хаос (По роману Х. Кортасара "Игра в классики")

Оливейра: Париж. (Пауза.) Почтовая открытка. (Пауза.) Репродукция Клее рядом с грязным зеркалом (Исчезает в дверном проеме).


Оливейра: (Вносит тяжелое кресло - качалку) Париж - метафора. (Пауза.) Вначале все тут было как кровопускание, пытка на каждом шагу: необходимо все время чувствовать в кармане пиджака дурацкий паспорт в синей обложке и знать, что ключи от гостиницы - на гвоздике, на своем месте. (Подходит к подоконнику, берет сосуд с мате, делает глоток.) Мате. (Пауза.)

Выбор, "игра", "заиграться" - ключевые слова. (Пауза.) То - что происходит со мной. То, что происходит со всеми нами. Здесь или где угодно. (Пауза.) Предметы и знаки. (Извлекает из кармана мелок, рисует на стене небольшой квадрат.) Кусок сахара.

Повинуюсь знакам. То же самое, что и Мага. (Пауза. Выходит, возвращается со сломанным зонтом. Раскрывает его, демонстрируя дыры и торчащие спицы). Зонт. (Складывает зонт. Усаживается в кресло.)

С детских лет у меня потребность: если что-нибудь упало, я должен обязательно поднять, что бы ни упало, а если не подниму, то непременно случится беда, не обязательно со мной, но с кем-то, кого я люблю, и чье имя начинается с той же буквы, что и название упавшего предмета. (Пауза.) И хуже всего, что нет силы, способной удержать меня, если у меня что-то упало на пол, и бесполезно поднимать что-нибудь другое - не считается, несчастье случится… Как тогда - с куском сахара в ресторане. (Пауза.) Мы были там с Рональдом и Этьеном, у меня из рук выскочил кусочек сахара и покатился под стол, довольно далеко от нас находившийся (Бросает на пол мелок, имитируя путешествие сахара). Первым делом я обратил внимание на то, как он катился, потому что кусок сахара обычно просто падает на пол и никуда не катится в силу своей прямоугольной формы. (Поднимается с кресла, следует за мелком.) Этот же покатился, как шарик нафталина, отчего страхи мои усилились, и мне даже подумалось, что у меня его из рук вырвали. Рональд, который знает меня, посмотрел туда, куда должен был, судя по всему, закатиться сахар, и расхохотался. Это напугало меня еще больше… Подошел официант, полагая, что я уронил нечто ценное, паркеровскую ручку, к примеру, или вставную челюсть, но он мне только мешал, и я, не говоря ни слова, метнулся на пол разыскивать кусочек сахара под подошвами у людей… (Приступ смеха.) которые сгорали от любопытства, думая… (Смеется.) что речь идет о чем-то крайне важном… (Смеется.) Все это выглядело очень и очень смешно. (Пауза.) Теперь я могу оценить это. (Пауза.) Тогда мне было не до смеха. (Поднимает мелок, кругом очерчивает им матрац. Пауза.) Мага. (Пауза.) Лусиа.


Оливейра: Рокамадур. (Пауза.) Она не склонна сообщать подробности по поводу происхождения Рокамадура. Сказала, лишь, что в свое время отказалась делать аборт, а теперь начинает об этом жалеть. (Пауза) Она не знает толком, почему приехала в Париж. Она с равным успехом могла причалить в Сингапуре или Кейптауне. Думаю, главное было - уехать из Монтевидео и окунуться в то, что она скромно называет Жизнь. (Обращается к Лусие) Я прав?


Оливейра: (Полушепотом.) Мага. (Пауза.) Она принадлежит к тем, кому достаточно ступить на мост, чтобы он тотчас же под ней провалился, к тем, кто с плачем и криком вспоминает, как своими глазами видел, но не купил лотерейного билета, на который пять минут назад выпал выигрыш в пять миллионов. (Пауза.) Я то привык к тому, что со мной случаются вещи умеренно необычные, и не вижу ничего ужасного в том, что, войдя в темную комнату за альбомом с пластинками, вдруг сжимаю в ладони живую и верткую гигантскую сороконожку, облюбовавшую для сна корешок именно этого альбома. (Рисует мелом на стене сороконожку.) Или, к примеру, открываю пачку сигарет и обнаруживаю в ней серо-зеленую труху… или слышу паровозный свисток в тот самый момент и в точности такого тона, чтобы тотчас же переключиться на пассаж из симфонии Людвига вана… ну, и так дальше… И так дальше. (Пауза. Рассматривает рисунок.) Сороконожка. (Пауза.) Присвоим ей номер 102 А. (Изображает "102 А".) А почему бы и нет? Все имеет значение, раз уже пришло в голову. (Подходит к Лусии, прислушивается.)

Спит (Осторожно раскрывает над спящей Лусией, а затем закрывает зонт.) Мы с Магой принесли его в жертву оврагу в парке Монсури промозглым мартовским вечером. Мы зашвырнули его. (Пауза.) Мага нашла этот зонтик на площади Согласия, он уже был порван, но она им пользовалась вовсю… а в тот вечер вдруг хлынул ливень, едва мы вошли в парк, и она уже собиралась гордо раскрыть свой зонтик, как вдруг в руках у нее разразилась катастрофа, и нам на головы обрушились холодные молнии, черные тучи, рваные лоскутья и сверкающие, вылетевшие из гнезд спицы… Мы смеялись как сумасшедшие под проливным дождем, а потом решили, что зонтик, найденный на площади, должен умереть достойным образом в парке и не может быть неблагородно выброшен на помойку или попросту за ограду… (Пауза.) И тогда я сложил его, насколько это было возможно… (Пауза.) Мы поднялись на самое высокое место в парке, и с высоты я, что было сил, швырнул зонт на дно заросшего мокрой травой оврага… (Пауза.) Он пошел на дно, словно корабль, над которым сомкнулись зеленые воды, зеленые бурные воды, и остался там, в траве… крошечный и черный… точно раздавленный жучок. (Пауза.) Не шелохнулся, и ни одна из его пружин не распрямилась, как бывало. (Пауза.) Все. (Пауза.) С ним - кончено (Отбрасывает зонт в сторону. Чертит большой круг по соседству со спящей Лусией.)

Бездействие, умеренное душевное равновесие, сосредоточенная несосредоточенность. (Укладывается в начертанный круг. Ворочается, пытаясь принять наиболее удобную позу. Поднимается.) Карманный хаос. (Подходит к керосиновой лампе, гасит ее, вновь укладывается.) Счастливица, она может верить в то, чего не видела своими глазами, она составляет единое целое с непрерывным процессом жизни. (Пауза.) Счастливица, она имеет полное право на все, до чего может дотронуться, и что живет рядом с нею: рыба, плывущая по течению… лист на дереве… облако в небе… образ в стихотворении. (Пауза.) Рыба, лист, облако, образ - вот именно, разве только... (Закрывает глаза.)






Оливейра: Я не думаю, чтобы светляк испытывал чувство глубокого удовлетворения на том неоспоримом основании, что он - одно из самых потрясающих чудес в спектакле природы… но, представим, что он обладает сознанием, и станет ясно, что всякий раз, едва его брюшко начинает светиться, насекомого должно приятно щекотать чувство собственной исключительности.


Оливейра: Давай вставать.

Лусиа: Зачем? (Пауза.) Тук-тук, у вас в башке птичка. Тук-тук, долбит все время, хочет, чтобы вы ей дали поесть чего-нибудь аргентинского. Тук-тук.

Оливейра: Я тебе не Рокамадур. Кончится тем, что заговорим на этом птичьем языке с лавочником или с привратницей - скандалу не оберешься. (Пауза. Смотрят в окно) Смотри, как этот тип ухлестывает за негритянкой.

Лусиа: Ее я знаю, она работает в кафе на улице Прованс. Ей нравятся женщины, бедняга зря тратит силы.

Оливейра: А тебя этой негритянке удавалось заарканить?

Лусиа: Конечно. Но мы просто подружились, я подарила ей свои румяна, а она мне -- книжечку какого-то Ретефа, нет... постой, Ретифа, кажется...

Оливейра: Ну, ясно. У тебя правда с ней ничего не было? Такой, как ты, любопытной все интересно, наверное.

Лусиа: А у тебя, Орасио, было что-нибудь с мужчинами?

Оливейра: Конечно. Тоже жизненный опыт, сама понимаешь. (Пауза.) Ты права. Я неисправим. Действительно, зову вставать, а так хорошо спать и спать. (Возвращается в свой круг.) "Птичка в башке хочет, чтобы ей дали поесть чего-нибудь аргентинского", Боже мой, ну и вляпался. (Пауза.) Разве ты не понимаешь, что ты не научишься ничему? Хочешь получить образование на улице, дорогая, так не бывает. Подпишись лучше на "Ридерс Дайджест".

Лусиа: Ну нет, это мерзость.

Оливейра: (Себе) Птичка в башке… Но не у нее, а у меня…А что у нее в голове? Ветер или сладости, во всяком случае, нечто плохо усваивающееся. Голова не самое ее сильное место... Она зажмуривается и попадает в самое яблочко… Точь-в-точь как в стрельбе из лука по системе дзэн… Она попадает в мишень именно потому, что не знает никакой системы. А я наоборот... Тук-тук… Такие вот дела...






Оливейра: Беда в том, что все это неминуемо приводит к одному: "Душа - скиталица нежная"… Что делать? Вот с чего начинается моя бессонница. (Пауза.) Обломов. (Пауза.) Что будем делать? Великие голоса Истории понуждают к действию: Гамлет мсти! (Пауза.) Будем мстить, Гамлет, или удовольствуемся чиппендейловским креслом, тапочками и старым добрым камином? (Пауза.) Счастливы те, кто выбирает, кто позволяет, чтобы их выбирали, прекрасные герои, прекрасные святые, на деле же они благополучно убежали от действительности. (Пауза.) Будем мстить?


Лусиа: Вот, вот, вот… Все мозги готов сломать, думать с утра до ночи, а дело делать - такого за вами не водится.

Оливейра: Я исхожу из принципа, что мысль должна предшествовать действию, дурашка.

Лусиа: Из принципа. Сложно-то как. Ты вроде наблюдателя, будто в музее смотришь на картины. Я хочу сказать, что картины - там, а ты - в музее, и близко, и далеко. Я для тебя - картина, Рокамадур -- картина. Этьен - картина, и эта комната - тоже картина. Тебе-то кажется, что ты в комнате, а ты не тут. Ты смотришь на эту комнату, а самого тебя тут нет.

Оливейра: Ты, девочка, можешь смешать с грязью даже святого Фому.

Лусиа: Почему святого Фому? Того идиота, который хотел все увидеть, чтобы поверить?

Оливейра: Его самого, дорогая. (Пауза.) Рыба, лист, облако, образ - вот именно...




Грегоровиус: Хорошо тут. Тепло. Темно.


Грегоровиус: Вот как влияет техника на искусство. (Пауза.) До появления долгоиграющих пластинок в распоряжении артиста было всего три минуты. А теперь какой-нибудь Стэн Гетц может стоять перед микрофоном двадцать пять минут и заливаться, сколько душе угодно, показывать, на что способен. (Пауза.) А бедняге Биксу приходилось укладываться в три минуты - и сам, и сопровождение, и все прочее, только войдет в раж, и привет! - конец. (Пауза.) Вот, наверное, бесились те, кто записывал. (Пауза. Встает, подходит к керосиновой лампе. Придумывает для нее новое место. Наблюдает за меняющимся освещением. Обращается к Оливейре и Лусие.) Этот свет совсем как вы - сверкает, трепещет, все время в движении.

Лусиа: (Не отрываясь от наблюдения за Оливейрой.) Как тень от Орасио, - сказала Мага. - Нос у него то большой делается, то маленький - здорово.


Оливейра: А Бэпс - пастушка, пасет эти тени. Все время имеет дело с глиной, вот и тени такие плотские... Здесь все дышит, восстанавливается утраченная связь, и музыка помогает тому, водка, Дружба... Видите тени на карнизе, у комнаты словно есть легкие, и даже как будто сердце бьется. Да, электричество все-таки выдумка элеатов, оно отняло у нас тени, умертвило их. Они стали частью мебели, лиц. А здесь все не так... (Поднимает руку, растопыривает пальцы, шевелит ими, изучает.) Взгляните на потолочную лепнину: как дышит ее тень, завиток поднимается, опускается, поднимается, опускается. Раньше человек входил в ночь, она впускала его в себя, он вел с ней постоянный диалог. А ночные страхи - какое пиршество для воображения...


Этьен: (Оливейре) Ну, что же ты замолчал?

Грегоровиус: Объяснять, объяснять. Да вы если не назовете вещь по имени, то и не увидите ее. (Пауза.) Это называется собака, это называется дом.

Этьен: Надо показывать, а не объяснять. (Пауза.) Я рисую, следовательно, я существую.

Оливейра: А что показывать?

Этьен: То единственное, что оправдывает нашу жизнь.

Грегоровиус: Это животное полагает, что нет других чувств, кроме зрения, со всеми его последствиями.

Этьен: Живопись - не просто продукт зрения. Я пишу всем своим существом и в этом смысле не очень расхожусь с твоим Сервантесом или Тирсо, как его там. А от вашей мании все объяснять меня с души воротит, тошнит, когда логос понимают только как слово.

Оливейра: И так далее. Стоит вам заговорить о формах восприятия, как разговор превращается в спор двух глухонемых.


Этьен: Жаль, мы знаем, что такое геноцид, но ничего не знаем о любоциде, например, или подлинном черном свете и антиматерии. (Пауза.) Смотри, что получается с Мондрианом. Магические знаки Клее для него недействительны. Клее играл широко, в расчете на культурные ценности. Для понимания Мондриана вполне достаточно простого восприятия, в то время как Клее нуждается еще в целой куче других вещей. (Пауза.) Утонченный для утонченных. (Пауза.) И вправду китаец. Но зато Мондриан рисует абсолют. (Пауза.) Ты стоишь перед его картиной как есть голый, и одно из двух: или ты видишь, или не видишь. (Пауза.) А удовольствие, то, что щекочет нервы, аллюзии, страхи или наслаждение - все это совершенно лишнее.

Лусиа: (Оливейре) Ты понимаешь, что он говорит? (Пауза.) По-моему, про Клее - несправедливо.

Оливейра: Справедливость или несправедливость не имеют к этому ровным счетом никакого отношения. Речь совершенно о другом. (Пауза.) И не переводи сразу же на личности (Встает, идет к окну.)


Лусиа: А почему он говорит, будто все эти прекрасные вещи не годятся Мондриану?


Оливейра: Дом набит старьем, damn it. В десять вечера сюда спускается бог тишины, и горе тому, кто его осквернит. Вчера приходил управляющий читать нам нотацию. Бэпс, что нам сказал этот достойный сеньор?

Бэпс: Он сказал: "На вас все жалуются".

Оливейра: А что сделали мы?

Бэпс: Мы сделали так… (Вскидывает руку в неприличном жесте, и издает ртом непристойный трубный звук.)


Оливейра: Бэпс, поставь Бесси Смит. Эту голубку из бронзовой клетки.


Оливейра: (Наполняет бокал вином, усаживается рядом с Бэпс, точно пытаясь защитить от потрясения, обнимает ее за плечи, при этом взгляд, скорее наполненный небытием его останавливается на Лусие и Грегоровиусе.) Посредники… Происходит ли все это на самом деле, Бэпс?.. Почему тогда - там, почему теперь - здесь… и почему он такой, этот блюз, когда его поет Бесси?... Они - посредники… все, все - посредники…


Оливейра: (Взгляд его, не покидающий Лусию и Грегоровиуса, делается более осмысленным.) С ума сходит по ней. (Пауза.) Стоит взглянуть на него - сразу понятно. (Пауза.) Старая, как мир, игра. (Пауза.) Снова и снова влезаем в затрепанную ситуацию и, как идиоты, учим роль, которую и без того знаем назубок. (Пауза.) Если бы я погладил ее вот так по головке и она рассказала бы мне свою аргентинскую сагу, мы бы сразу же оба размякли… да еще под хмельком… так что одна дорога - домой, а там уложить ее в постель ласково и осторожно, тихонько раздеть, не торопясь расстегивая каждую пуговицу и бережно открывая каждую "молнию"… а она -- не хочет… хочет, не хочет, раскаивается, закрывает лицо руками, плачет, вдруг обнимает и, словно собираясь предложить что-то крайне возвышенное, помогает спустить с себя трусики и сбрасывает на пол туфли так, что это выглядит возражением… а на самом деле разжигает к последнему, решительному порыву… О, это нечестно. Придется набить тебе морду, Осип Грегоровиус, бедный мой друг. Без особого желания, но и без сожаления… Какая пакость, вычеркнуть из меню эту пакость. (Закрывает глаза. Вновь открывает глаза. Взгляд вновь наполняется небытием.)

Они - посредники, Бэпс, ирреальность, показывающая нам другую ирреальность, подобно тому как нарисованные святые указывают нам пальцем на небо. Не может быть, чтобы все это существовало, и что мы на самом деле здесь, и что я - некто по имени Орасио. Этот призрак, этот ее голос - звенья несуществующей цепи; откуда мы здесь и как мы собрались сегодня, если не по воле иллюзии, если не повинуясь определенным и строгим правилам некоей игры и если мы не карточная колода в руках непостижимого банкомета?.. Что скажешь, Бэпс?.. Не плачь, не плачь, Бэпс, всего этого нет.

Бэпс: (Сморкается) О, нет, нет, есть. Все это есть.

Оливейра: Может, и есть. Но только это неправда.

Бэпс: Как эти тени. (Пауза.) А так грустно, Орасио, потому, что это прекрасно (Уходит.).




Грегоровиус: Не часто случалось пить такую отраву. (Пауза.) Лусиа, вы рассказывали о своем детстве. (Пауза.) Мне интересно не потому, что без этого я не мог бы представить вас на берегу реки с косами и румянцем во всю щеку… какой бывает у моих землячек из Трансильвании до того, как они бледнеют от проклятого климата… Я просто хотел немного больше узнать о вашей жизни… разобраться, что вы за существо такое...

Лусиа: О моей жизни? (Пауза.) Да мне и спьяну ее не рассказать. (Пауза.) А вам не разобраться. Как я могу рассказать о детстве? У меня его просто не было.


Грегоровиус: У меня тоже не было детства. В Герцеговине.

Лусиа: А у меня - в Монтевидео. (Пауза.) Знаете, иногда мне ночью снится школа, и это так страшно, что я просыпаюсь от собственного кряка. А иногда снится, что мне пятнадцать лет, не знаю, было вам пятнадцать лет когда-нибудь...

Грегоровиус: (Не очень уверенно) Я думаю, было.

Лусиа: А мне - было, в доме с внутренним двориком, уставленном цветами в горшках, и мой папа пил там мате и читал мерзкие журналы. (Пауза.) К вам приходит иногда ваш папа? (Пауза.) Я хочу сказать, видится он вам?

Грегоровиус: Нет, скорее - мама. (Пауза.) Чаще всего та, что из Глазго. Моя английская мама иногда является, но не как видение, а как эдакое несколько подмоченное воспоминание, вот так. Но выпьешь алка-зельтцер - и она уходит, безо всякого. А у вас как?

Грегоровиус: Откуда я знаю? (Пауза.) Музыка тут, свечи зеленые, Орасио в углу рисует комара. А я должна рассказывать, как мне папа видится... Несколько дней назад я сидела дома, ждала Орасио, ночь наступила, сижу на постели, на улице дождь как из ведра… ну точь-в-точь как эта музыка на этой пластинке… Да, немного похоже… смотрю на постель, жду Орасио и - не знаю, может, одеяло так странно лежало… только вдруг вижу: папа… повернулся ко мне спиной и с головой накрылся, он всегда так накрывался… когда напьется и ляжет спать. Ноги даже видны под одеялом, и руку будто на грудь положил. У меня прямо волосы дыбом встали, закричать хотела, представляете, какой ужас, вам, наверное, тоже бывало страшно когда-нибудь... Хотела выскочить из комнаты, а дверь так далеко, в самом конце коридора, а за ним - еще коридоры… а дверь все отодвигается, отодвигается, а розовое одеяло колышется, и слышно, как папа храпит, чувствую: вот-вот вытащит из-под одеяла руку, и нос, острый, как гвоздь, вижу под одеялом, да нет, зачем я все это вам рассказываю… в общем, я так закричала, что прибежала соседка снизу и отпаивала меня чаем, а потом и Орасио пришел, что-то мне давал, чтобы истерика прошла…


Вонг: Дождь. (Пауза.) Хорошо еще, что высоко, а то некоторые селятся на уровне земли и ничего, кроме башмаков и коленок, не видят.


Грегоровиус: Это правда, что вы работаете над книгой о пытках?

Вонг: О, это не совсем так.

Грегоровиус: А как?

Вонг: В Китае иная концепция искусства.

Грегоровиус: Я знаю, мы все читали китайца Мирбо. (Пауза.) Правда, что у вас есть фотографии пыток, сделанные в Пекине в тысяча девятьсот двадцать каком-то году?

Вонг: (Смущенно улыбается.) О нет, они очень мутные, не стоит даже показывать.

Оливейра: Правда ли, что самую страшную вы всегда носите с собой в бумажнике?

Вонг: О нет.

Оливейра: И что показывали ее как-то в кафе женщинам?

Вонг: (Еще больше смущаясь.) Они так настаивали… Беда в том, что они ничего не поняли.

Оливейра: (Подходит к Вонгу.) Ну-ка…

Вонг: (Извлекает из внутреннего кармана вчетверо сложенный лист.) Вот этот столб… Высота два метра… (Пауза.) Как видите, он повторяется… в каждой серии по два, и того - восемь… (Пауза.) Слева направо и сверху вниз, как видите, тот же самый столб, только в разных ракурсах… лица ассистентов… вот видите, здесь, слева женщина… и поза палача… вот видите, из любезности к фотографировавшему он всегда отступает немного влево… (Пауза.) У этого американского или датского этнолога была твердая рука, но "кодак" выпуска двадцатого года и вспышка довольно плохие, а потому, начиная со второй фотографии… вот здесь, где ножом отрубили правое ухо… обнаженное тело прекрасно видно… а все остальные - из-за крови или дурного качества пленки или проявителя - разочаровывают… особенно начиная с четвертого кадра… вот видите, здесь приговоренный выглядит темной бесформенной массой… открытый рот и одна очень белая рука… (Пауза.) А эти, последние три кадра практически одинаковы, если не считать поз палача… вот, видите, на шестой он склонился над сумкой с ножами… выбирает подходящий… должно быть, хитрит, потому что, если бы они начинали с глубоких порезов... (Пауза.) И если вглядеться хорошенько, то можно заметить, что жертва еще жива, так как одна нога у нее вывернута наружу, несмотря на то что ноги привязывались веревкой, а голова, вот видите, откинута назад и рот, как всегда, открыт… на пол насыпали толстый слой опилок, потому что овальная лужа почти совершенной формы вокруг столба не увеличивается от фотографии к фотографии. (Пауза.) Седьмая - критическая… здесь уже нужно всматриваться внимательно, потому что кровь сочится струйками из глубоко вырезанных сосков…(Пауза.) Операция была проделана между вторым и третьим кадром… но, зато здесь как раз видна ножевая рана… Вот видите: линия ног слегка изменилась, однако если вы приблизите фотографию к лицу, вам станет ясно, что изменилась не линия ног, а линия паха… вот видите… вместо неясного пятна, различимого на первом кадре, теперь - кровоточащая ямка… и струйки крови текут по ногам… (Пауза.) Восьмой кадр уже не имеет значения, каждому ясно, что здесь приговоренный уже не жив - у живого голова таким образом не падает набок. (Пауза.) По моим сведениям, вся операция продолжалась полтора часа. (Пауза. Прячет фотографию в карман. Вздыхает.) Сегодня Пекин уже не тот. (Пауза.) Сожалею, что показал вам такую примитивную вещь, но остальные документы нельзя носить в кармане - они требуют пояснений… непосвященным не понять...


Лусиа: Страшно там?


Оливейра: Меня одолевает неслыханная мысль: человек создан совсем ради другого. А значит... До чего же ничтожны орудия, с помощью которых приходится ему искать выход. (Пауза.) Подумать только, уму непостижимо, какими мы можем быть мерзавцами. (Пауза.) О чем думал Христос, лежа в постели перед сном, а? Одно мгновение - и улыбающийся человеческий рот может превратиться в мохнатого паука и куснуть.


Грегоровиус: О, Delirium tremens, белая горячка. (Пауза.) Не ко сну будь сказано.

Оливейра: Все поверхностно… все воспринимается на уровне э-пи-дер-ми-са. (Пауза.) Интересно: мальчишкой, дома, я все время цапался со старшими - с бабкой, с сестрой, со всем этим генеалогическим старьем, и знаешь из - за чего? Из-за разных глупостей, но в том числе и потому, что для женщин любая смерть в их квартале или, как они говорят, любая кончина всегда гораздо важнее, чем события на фронте, чем землетрясение, чем убийство десяти тысяч человек и тому подобное. Иногда ведешь себя, как кретин, такой кретин, что и вообразить трудно, Осип. Ты можешь прочесть Платона от корки до корки, сочинения отцов церкви и классиков, всех до единого, знать все, что следует знать сверх всего познаваемого, и тут как раз доходишь до невероятного кретинизма: начинаешь цепляться к своей собственной неграмотной матери и злиться, что бедная женщина слишком переживает смерть какого-то несчастного русского, жившего на соседнем углу, или чьей-то двоюродной племянницы. А ты донимаешь ее разговорами о землетрясении в Баб-эль-Мандебе или о наступлении в районе Вардар-Инга и хочешь, чтобы бедняжка страдала по поводу ликвидации трех родов иранского войска, что ей представляется чистой абстракцией...

Грегоровиус: Не бери в голову. Выпей, лучше.

Оливейра: А по сути, дело все в том же: глаза не видят, сердце не болит... Какая необходимость, скажи, пожалуйста, проедать старухам плешь нашим пуританским недоумочным вонючим кретинизмом? (Пауза.) Ну и гадко у меня сегодня на душе, дружище. (Пауза.) Пойду - ка я лучше домой (Остается на месте.).


Лусиа: Да, ничего не поделаешь.


Грегоровиус: (Лусие) Я попросил рассказать о Монтевидео потому, что вы для меня - как карточная королева: вся тут, но вся плоская, без объема. Поймите меня правильно.

Лусиа: А Монтевидео даст объем?.. Чепуха все это, чепуха, и только. Что вы, например, называете старыми временами, прошлым? Для меня, например, все, что было в прошлом, случилось как вчера, как вчера поздно вечером.

Грегоровиус: Уже лучше. Теперь вы королева, но уже не карточная.

Лусиа: В общем, для меня все это - недавнее. Оно - далеко, очень далеко, но было недавно. Мясные лавчонки на площади Независимости, ты их помнишь, Орасио, кругом мясо жарят на решетке, и от этого площадь так грустно выглядит, наверняка накануне случилось убийство и мальчишки у дверей лавчонок выкрикивают газетные новости.

Оливейра: И лотерейные выигрыши.

Лусиа: Зверское убийство в Сальто, политика, футбол... Рейсовый пароход, рюмочка рома анкап. Словом, местный колорит, черт подери.

Грегоровиус: Должно быть, очень экзотично.

Лусиа: В Монтевидео в ту пору не было времени. (Пауза.) Мы жили у самой реки в огромном доме с двором. Мне там всегда было тринадцать лет, я хорошо помню. Синее небо, тринадцать лет и косоглазая учительница из пятого класса. Однажды я влюбилась в белобрысого мальчишку, который продавал на площади газеты. Он кричал "гзе-е-ета", а у меня вот тут отдавалось эхом... Ходил в длинных штанах, хотя было ему лет двенадцать, не больше. (Пауза.) Мой папа не работал и целыми вечерами читал в патио, пил мате. А мама умерла, когда мне было всего пять лет, я росла у теток, они потом уехали в деревню. (Пауза.) А тогда мне было тринадцать лет, и мы с папой остались вдвоем. Дом был многонаселенный. В нем жили еще итальянец, две старухи и негр с женой, они всегда по ночам ссорились, а потом пели под гитару. У негра были рыжие глаза, похожие на влажный рот. Мне они всегда были немножко противны, и я старалась уходить играть на улицу. Но отец, если видел меня на улице, всегда загонял в дом и наказывал. (Пауза.) Один раз, когда он меня порол, я заметила, что негр подглядывал в приоткрытую дверь. Я даже не сразу поняла, подумала сначала, что он чешет ногу, что-то там делает рукой... А отец был слишком занят - лупил меня ремнем. (Пауза.) Странно, оказывается, можно совершенно неожиданно потерять невинность и даже не узнать, что вступил в другую жизнь. (Пауза.) В ту ночь на кухне негритянка с негром пели допоздна, а я сидела в комнате; днем я так наплакалась, что теперь мучила жажда, а выходить из комнаты не хотелось. Папа сидел у дверей и пил мате. Жара была страшная, вам в ваших холодных странах, Осип, не понять, какая бывает жара. Влажная жара - вот что самое страшное, из-за того, что река близко… но, говорят, в Буэнос-Айресе еще хуже… (Пауза.) Орасио говорит, гораздо хуже, не знаю, может быть… (Пауза.) Ну и вот. А в ту ночь одежда прилипала к телу, и все без конца пили мате, я раза два или три выходила во двор попить воды из-под крана, туда, где росли герани. Мне казалось, что в том кране вода прохладнее. На небе не было ни звездочки, герань пахла резко, это очень красивые, броские цветы, вам, наверное, случалось гладить листик герани. В других комнатах уже погасили свет, а папа ушел в лавку к одноглазому Рамосу, и я внесла в дом скамеечку, мате и пустой котелок - папа всегда оставлял их у дверей, а бродяги с соседнего пустыря крали. Помню, когда я шла через двор, выглянула луна и я остановилась посмотреть - от луны у меня всегда мурашки по коже, - я задрала голову, чтобы оттуда, со звезд, могли меня увидеть… я верила в такие веши, мне ведь всего тринадцать было. (Пауза.) Потом попила еще немного из-под крана и пошла к себе в комнату, наверх, по железной лестнице, на которой я однажды, лет девяти, вывихнула ногу. (Пауза.) А когда собиралась зажечь свечку на столике, чья-то горячая рука схватила меня за плечо, я услыхала, что запирают дверь, а другая рука заткнула мне рот, и я почувствовала вонь, негр щупал меня и тискал, что-то бормотал в ухо и обслюнявил мне все лицо, разодрал платье, а я ничего не могла поделать, даже не кричала, потому что знала: он убьет меня, если закричу, а я не хотела, чтобы меня убивали, что угодно - только не это, умирать - хуже оскорбления нету и нет большей глупости на свете. (Пауза.) Что ты на меня так смотришь, Орасио? (Пауза.) Я рассказываю, как меня в нашем доме-муравейнике изнасиловали, Грегоровиусу хотелось знать, как мне жилось в Уругвае.


Оливейра: Рассказывай со всеми подробностями.

Грегоровиус: Не обязательно, достаточно общей идеи.

Оливейра: Общих идей не бывает.


Лусиа: Он ушел почти на рассвете, а я даже плакать не могла.

Грегоровиус: Мерзавец.

Оливейра: О, Мага вполне заслуживает такого внимания. Одно, как всегда, странно - дьявольский разлад между формой и содержанием. В случае, о котором ты рассказала, механизм полностью совпадает с механизмом того, что происходит между двумя возлюбленными, не считая легкого сопротивления и, возможно, некоторой агрессивности. (Пауза.) Глава вторая, раздел четвертый, параграф А. (Пауза.) "Presses Universitaires Francaises". (Пауза.) "Горячее беспокойство" - подходящий заголовок для славных воспоминаний. (Пауза.) Храбрый малый был этот негр, а?


Грегоровиус: Не надо шутить.

Оливейра: Сами напросились, приятель.

Грегоровиус: Да вы пьяны, Орасио.

Оливейра: Конечно, пьян. И это великий миг, час просветления. (Пауза.) А тебе, детка, придется подыскивать какую-нибудь геронтологическую клинику. Посмотри на Осипа, ты ему годков двадцать добавила своими милыми воспоминаниями.

Лусиа: (Обиженно) Он сам просил. (Пауза.) Сперва просят, а потом недовольны. (Пауза.) Налейте мне водки, Осип.


Лусиа: Орасио - все равно что мякоть гуайавы.

Грегоровиус: Что значит - мякоть гуайавы?

Лусиа: Орасио - все равно что глоток воды в бурю.

Грегоровиус: А.

Лусиа: Ему бы родиться в те времена, о которых любит рассказывать мадам Леони, когда немножко выпьет. В те времена, когда люди не волновались - не дергались, когда трамваи возило не электричество, а лошади, а войны велись на полях сражения. Тогда еще не было таблеток от бессонницы, мадам Леони говорит.

Грегоровиус: Прекрасная, золотая пора. В Одессе мне тоже рассказывали об этих временах. Мама рассказывала, она так романтично выглядела с распущенными волосами... На балконах выращивали ананасы, и никто не пользовался ночными горшками - что-то необыкновенное. (Пауза.) Только Орасио в эту сладкую картину у меня не вписывается.

Лусиа: У меня - тоже, но, может, там ему было бы не так грустно. (Пауза.) Здесь ему все причиняет страдание, все, даже аспирин. (Пауза.) Правда, вчера вечером я дала ему аспирин, у него зуб болел. Он взял таблетку и смотрит на нее, никак не может заставить себя проглотить. И такие чудные вещи говорил, мол, противно пользоваться вещами, которых, по сути дела, не знаешь, вещами, которые кто-то другой придумал для того, чтобы унять нечто, чего он тоже не знает... (Пауза.) Вы слышали, как он умеет переворачивать все.

Грегоровиус: Вот вы несколько раз употребили слово "вещь"… Слово не бог весть какое, однако годится для объяснения того, что происходит с Орасио. Совершенно очевидно, что он - жертва увеществления.

Лусиа: Что такое увеществление?

Грегоровиус: Довольно неприятное ощущение: не успеешь осознать какую-то вещь, как начинаешь ею терзаться. Сожалею, что приходится пользоваться абстрактным и даже аллегорическим языком, но я имею в виду следующее: Оливейра, мягко говоря, патологически чувствителен к давлению всего, что его окружает, к давлению мира, в котором он живет, ко всему тому, что ему выпало на долю. Одним словом, обстоятельства слишком угнетают его. А еще короче: все в мире причиняет ему страдание. Вы это почувствовали, Лусиа, и со свойственной вам прелестной наивностью вообразили, будто Оливейра может быть счастлив в карманной Аркадии, измышленной по рецепту какой-нибудь мадам Леони или моей одесской матери. (Пауза.) Я полагаю, вы не поверили тому, что я рассказывал про ананасы на балконе?

Лусиа: И про ночные горшки - тоже. (Пауза.) В это трудно поверить.






Лусиа: (Оливейре) Кажется, я тебя понимаю. Ты ищешь то, сам не знаешь что. И я - тоже, я тоже не знаю, что это. Только ищем мы разное. Помнишь, вчера говорили... Если ты скорее всего Мондриан, то я - Виейра да Силва.

Оливейра: (Освобождается от пледа.) Вот как? Значит, я - Мондриан.

Лусиа: Да, Орасио.

Оливейра: Словом, ты считаешь: я прямолинеен и жесток.

Лусиа: Я сказала только, что ты - Мондриан.

Оливейра: А тебе не приходило в голову, что за Мондрианом может сразу же начинаться Виейра да Силва?

Лусиа: Ну конечно. Только ты пока еще не отошел от Мондриана. Ты все время чего-то боишься и хочешь уверенности. А в чем - не знаю... Ты больше похож на врача, чем на поэта.

Оливейра: Бог с ними, с поэтами.

Лусиа: Мондриан - чудо, но только ему не хватает воздуха. И я в нем немного задыхаюсь. И когда ты начинаешь говорить, что надо обрести целостность, то все очень красиво, но совсем мертвое, как засушенные цветы или вроде этого.


Оливейра: Я всегда подозревал, что в конце концов ты станешь спать с Осипом.


Лусиа: У Рокамадура жар.


Лусиа: Дам ему четверть таблетки аспирина.

Оливейра: Если заставишь его проглотить - считай, ты выше Амбруаза Паре. Иди попей мате, я заварил свежий. (Пауза.) Я так и думал, что ты в конце концов станешь спать с Осипом.


Оливейра: Ради бога, вымой руки как полагается. И выброси всю эту пакость.

Лусиа: Сейчас.


Оливейра: (Идет к окну, закуривает.) Ладно. Могли хотя бы сообщить мне. А теперь придется тратить шестьсот франков на такси, перевозить пожитки на другую квартиру. Да и комнату в это время года найти не так просто.

Лусиа: Тебе незачем уезжать. Все это ложный вымысел.

Оливейра: (Взрывается) Ложный вымысел! (Пауза.) Ну и выражение - как в лучших аргентинских романах. Остается только захохотать нутряным хохотом над моей беспримерной смехотворностью, и дело в шляпе.

Лусиа: Давай говорить потише, и он поспит подольше после аспирина. И вовсе я не спала с Грегоровиусом.

Оливейра: Да нет, спала!

Лусиа: Не спала, Орасио. А то бы я сказала. С тех пор как я тебя узнала, ты у меня -- единственный. Ну и пусть, можешь смеяться над моими словами. Говорю, как умею. Я не виновата, что не умею выразить то, что чувствую.


Оливейра: Ладно, ладно. (Пауза.) Это, наверное, ребенок так на тебя влияет. Вот уже несколько дней, как ты превратилась в то, что называется матерью.

Лусиа: Но ведь Рокамадур болен.

Оливейра: Возможно. (Пауза.) Но что поделаешь, лично я вижу и другие перемены. По правде говоря, мы с трудом стали переносить друг друга.

Лусиа: Это ты меня не переносишь. (Пауза.) И Рокамадура не переносишь.


Оливейра: Что верно, то верно, ребенок в мои расчеты не входил. (Пауза.) Трое в одной комнате - многовато. (Пауза.) А мысль о том, что с Осипом нас четверо, невыносима!

Лусиа: Осип тут ни при чем.

Оливейра: А если подумать хорошенько?

Лусиа: Ни при чем. (Пауза.) Зачем ты мучаешь меня, глупенький? (Пауза.) Я знаю, что ты устал и не любишь меня больше. (Пауза.) И никогда не любил, придумал себе, что это любовь. (Пауза.) Уходи, Орасио, незачем тебе тут оставаться. А для меня такое - не впервой...


Оливейра: Не впервой! (Пауза.) Поразительная откровенность в вопросах личной жизни. Осип подтвердит. Не успеешь познакомиться с тобой, как услышишь историю про негра!


Лусиа: Я должна была рассказать, тебе этого не понять.

Оливейра: Понять нельзя, но убить может.

Лусиа: Я считаю, что должна рассказать, даже если может убить. Так должно быть, человек должен рассказывать другому человеку, как он жил, если он любит этого человека. Я про тебя говорю, а не про Осипа. Ты мог рассказывать, а мог и не рассказывать мне о своих подружках, а я должна была рассказать все. Это единственный способ сделать так, чтобы человек ушел прежде, чем успеет полюбить другого человека, единственный способ сделать так, чтобы он вышел за дверь и оставил нас двоих в покое.

Оливейра: Способ получить искупление, а глядишь, и расположение. Сперва - про негра.

Лусиа: Да, сперва - про негра. А потом - про Ледесму.

Оливейра: Ну конечно, потом - про Ледесму.

Лусиа: И про троих в ночном переулке, во время карнавала.

Оливейра: Для начала…

Лусиа: И про месье Висента, брата хозяина отеля.

Оливейра: Под конец.

Лусиа: И еще - про солдата, который плакал в парке.

Оливейра: Еще и про этого.

Лусиа: И - про тебя.

Оливейра: В завершение. То, что я, здесь присутствующий, включен в список, лишь подтверждает мои мрачные предчувствия. Однако для полноты списка тебе бы следовало включить и Грегоровиуса. (Пауза. Напевает на мотив танго) Потом была ты у аптекаря подружкой, За ним - еще двоих сменила друг за дружкой... (Подходит к Лусие, отбрасывает ей волосы со лба так, словно это занавеска.)

Лусиа: Как будто ударил. (Пауза.) Мне все равно, но...

Оливейра: К счастью, тебе не все равно. Если бы ты не смотрела на меня так сейчас, я бы стал тебя презирать. Ты - просто чудо, с этим твоим Рокамадуром и всем остальным.


Лусиа: Зачем ты мне это говоришь?

Оливейра: Это мне надо.

Лусиа: Тебе - надо. Тебе все это надо для того, что ты ищешь.

Оливейра: Дорогая, слезы портят вкус мате, это знает каждый.

Лусиа: И чтобы я плакала, тебе тоже, наверное, надо.

Оливейра: Да, в той мере, в какой я признаю себя виноватым.

Лусиа: Уходи, Орасио, так будет лучше.


Оливейра: Возможно. Обрати внимание: уйти сейчас - почти геройский поступок, ибо я оставляю тебя одну, без денег и с больным ребенком на руках.

Лусиа: (Улыбается сквозь слезы) Да, вот именно, почти геройский поступок.

Оливейра: А поскольку я - далеко не герой, то полагаю, что лучше мне остаться до тех пор, пока не разберемся, какой линии следовать, как выражается мой брат, который любит говорить красиво.


Лусиа: Ну так оставайся.


Оливейра: А ты понимаешь, по каким причинам я отказываюсь от этого геройского поступка, и чего мне это стоит?

Лусиа: Ну конечно.

Оливейра: Ну-ка объясни, почему я не ухожу.

Лусиа: Ты не уходишь, потому что довольно буржуазен и думаешь о том, что скажут друзья.

Оливейра: Совершенно верно. Хорошо, что ты понимаешь: ты сама тут совершенно ни при чем. Я не останусь из-за солидарности, не останусь из жалости или потому, что надо давать соску Рокамадуру. Или потому, что нас с тобой якобы что-то еще связывает.

Лусиа: Иногда ты бываешь такой смешной.

Оливейра: Разумеется, Боб Хоуп по сравнению со мной ничто.

Лусиа: Когда говоришь, что нас с тобой ничего не связывает, ты так складываешь губы...

Оливейра: (Гримасничает) Вот так?

Лусиа: Ну да, потрясающе.






Оливейра: Браво, Браво, мадам. (Пауза.) Очень интересно. (Пауза.) Поверьте, мадам, я слушал вашу игру с подлинным интересом. (Пауза.) Вам, как никому, должно быть хорошо известно, что снобизм мешает публике понять настоящего артиста. Я знаю, что, по сути, вы играли для самой себя.

Трепа: (Подавлена, голос попугая.) Для самой себя…

Оливейра: А для кого же еще? (Пауза.) Подлинный художник разговаривает только со звездами, как сказал Ницше.


Трепа: Простите, вы кто?

Оливейра: О, видите ли, мне интересно, как проявляется...

Трепа: Да, уже поздно, пора домой (Растерянно осматривается).

Оливейра: Вы позволите мне удовольствие побыть с вами еще минутку? (Пауза.) Разумеется, если никто не ждет вас в гардеробе или у выхода.


Трепа: Наверняка никто. (Пауза.) Валентин ушел сразу после вступительного слова. (Пауза.) Вам понравилось вступительное слово? (Пауза.) Вам понравилось вступительное слово?

Оливейра: Интересное.

Трепа: Валентин умеет и лучше… И, по-моему, мерзко с его стороны... да, мерзко... уйти и бросить меня, как ненужную тряпку.

Оливейра: Он с таким восхищением говорил о вас и о вашем творчестве.

Трепа: За пятьсот франков он будет с восхищением говорить даже о тухлой рыбе. (Пауза.) Пятьсот франков! (Пауза.) Валентин - мерзавец. (Пауза.) Да все они... больше двухсот человек было, вы сами видели, больше двухсот. Для первого исполнения это необычайно много, не так ли? (Пауза.) И все билеты были платные, не думайте, мы не рассылали бесплатных. (Пауза.) Больше двухсот человек, а остались вы один, Валентин ушел, я...

Оливейра: Бывает, что пустой зал означает подлинный триумф, как это ни дико.


Трепа: Почему они все-таки ушли? (Пауза.) Вы не заметили, они смеялись? (Пауза.) Более двухсот человек, говорю вам, и были среди них знаменитости, я уверена, что видела в зале мадам де Рош, доктора Лакура, Монтелье, скрипача, профессора, получившего недавно Гран-при... (Пауза.) Я думаю, что "Павана" им не очень понравилась, потому-то и ушли, как вы считаете? Ведь они ушли еще до моего "Синтеза", это точно, я сама видела.

Оливейра: Разумеется. Надо заметить, что "Павана"...

Трепа: Никакая это не павана, а просто, дерьмо. (Пауза.) А все Валентин виноват, меня предупреждали, что Валентин спит с Алике Аликсом. (Пауза.) А почему, скажите, молодой человек, я должна расплачиваться за педераста? (Пауза.) Это я-то, лауреат золотой медали, я покажу вам, что писали обо мне критики в газетах, настоящий триумф, в Гренобле, в Пу...

Оливейра: Хотите, выпьем по глоточку?

Трепа: Выпьем по глоточку…Лауреат золотой медали.

Оливейра: Как вам будет угодно.


Оливейра: Такси, пожалуй, не достанешь, вы далеко живете?


Оливейра: Я провожу вас.


Трепа: Вы так любезны. Не следовало вам беспокоиться. Что вы скажете о моем "Синтезе"?

Оливейра: Мадам, я - любитель, не более. Для меня музыка, как бы выразиться...

Трепа: Не понравился.

Оливейра: С первого раза трудно...

Трепа: Мы с Валентином работали над ним несколько месяцев. Круглые сутки все искали, как соединить этих двух гениев.

Оливейра: Но вы же не станете возражать, что Делиб...

Трепа: Гений. Так однажды при мне назвал его сам Эрик Сати. И сколько бы доктор Лакур ни говорил, что Сати просто хотел мне... в общем, ради красного словца. Вы-то знаете, какой он был, этот старик... Но я умею понимать, что хотят сказать мужчины, молодой человек, и я знаю, что Сати был убежден в этом, убежден. Вы из какой страны, юноша?

Оливейра: Из Аргентины, мадам, и, кстати сказать, я уже далеко не юноша.

Трепа: Ах, из Аргентины. Пампа... А как вам кажется, там могли бы заинтересоваться моими произведениями?

Оливейра: Я в этом уверен, мадам.

Трепа: (Пытается подняться, но вновь оказывается на полу.) А вы не могли бы похлопотать, чтобы ваш посол принял меня? Если уж Тибо ездил в Аргентину и в Монтевидео, то почему бы не поехать мне, исполняющей собственные произведения? Вы, конечно, обратили внимание, это - главное: я исполняю музыку своего сочинения. И почти всегда - первое исполнение.

Оливейра: Вы много сочиняете?

Трепа: Это мой восемьдесят третий опус... нет... ну-ка... сколько же... Только сейчас вспомнила, что мне надо было перед уходом поговорить с мадам Ноле... Уладить денежные дела, как положено. Двести человек, это значит... (Пауза.) Это скандал! (Пауза. При помощи Оливейры поднимается.) Два года назад я играла в этом же самом зале, Пуленк обещал прийти... Представляете? Сам Пуленк. Я в тот вечер чувствовала такое вдохновение, но, к сожалению, какие-то дела в последнюю минуту помешали ему... вы же знаете, какие они, эти модные музыканты... А сегодня Ноле собрала вдвое меньше публики. Ровно вдвое! Двести человек я насчитала, значит, вдвое...


Трепа: (У подножия лестницы) Я уверена, он затопил печку. Нельзя сказать, что сегодня очень холодно, однако же огонь - друг артиста, вы согласны? Вы, надеюсь, зайдете выпить рюмочку с Валентином и со мной?

Оливейра: О нет, мадам, ни в коем случае, для меня и так огромная честь проводить вас до дому. Кроме того...

Трепа: Вы слишком скромны, юноша. Это оттого, что вы молоды, согласны? По всему видно, как вы молоды, вот даже рука... А я кажусь старше, чем есть, сами знаете, жизнь у артиста...

Оливейра: Это не так, а мне - уже за сорок, так что вы мне льстите.

Трепа: И я приехала в Париж из По в свое время, за золотой ветвью. Но я была слабая, юная, я была... А как вас зовут?

Оливейра: Оливейра.

Трепа: (Мечтательно) Оливейра... Des olives, Средиземное море... Я тоже - дитя Юга, молодой человек, мы с вами оба -- приверженцы Пана. Не то что Валентин, он из Лилля. Эти северяне - холодные, как рыбы, их покровитель - Меркурий. Вы верите в "Великое Делание"? Я имею в виду Фульканелли, вы меня понимаете... Только не возражайте, я прекрасно знаю сама, что он - посвященный. Возможно, он еще не достиг подлинных вершин, а я... Возьмите, к примеру, "Синтез". Валентин сказал чистую правду: радиоэстезия позволила мне обнаружить в этих двух художниках родственные души, и, думаю, в "Синтезе" это выявлено. Или нет?

Оливейра: О, конечно, да.

Трепа: Вы обладаете сильной кармой, это сразу видно... (Опираясь на плечо Оливейры, пытается восходить по лестнице. Останавливается) Я не хочу больше выступать. Позор, что я все еще вынуждена выходить на сцену, представлять слушателям свою музыку, мне пора стать музой, вы меня понимаете… (При помощи Оливейры, следующего за ней, ступень за ступенью продолжает восхождение.) Музой, которая вдохновляет исполнителей, они сами должны приходить ко мне, просить позволения исполнять мои вещи, умолять меня - вот именно, умолять. А я бы соглашалась, потому что считаю: мои произведения - это искра, которой надлежит воспламенить чувства публики и здесь, и в Соединенных Штатах, и в Венгрии... Да, я бы соглашалась, но прежде пусть они добиваются этой чести - исполнять мою музыку!


Оливейра: Валентин станет беспокоиться, что вас долго нет.

Трепа: (Продолжает движение) Валентин говорит, что Нинон де Ланкло жила на четвертом этаже. Он столько врет. Нинон де Ланкло. О да, Валентин врет, как дышит. (Останавливается. Смотрит в окно.) Соседи. (Пауза.) Ну конечно, старуха с восьмого этажа... Вы себе не представляете, сколько она пьет. Видите ее, за крайним столиком? (Продолжает движение) Смотрит на нас, а завтра пойдут разговоры, вот посмотрите, пойдут...

Оливейра: Ради бога, мадам, осторожно.

Трепа: О, я ее знаю, и хозяина тоже - как облупленного. Она из-за Валентина меня ненавидит. Валентин, надо сказать, насолил им... Он терпеть не может старуху с восьмого этажа и как-то ночью, воротясь пьяный, измазал ей дверь кошачьими какашками, сверху донизу разрисовал... Какой скандал был, никогда не забуду... Валентин сидел в ванной, смывал с себя кошачье дерьмо, он и сам весь перепачкался, в такой раж вошел, а мне пришлось объясняться с полицией, столько вытерпеть от старухи и от всего квартала... Не представляете, что я пережила, это я-то, с моим именем... Валентин просто ужасен, большой ребенок. (Пауза.) А может, прежде чем подняться, мне все же выпить рюмочку?

Оливейра: С большим удовольствием.

Трепа: Неизвестно, вернулся ли Валентин, может, еще шатается где-нибудь, ищет своих дружков. (Пауза.) В такие ночи он становится страшно влюбчивым, просто голову теряет от первого встречного, как уличный пес, честное слово.

Оливейра: А вдруг он уже пришел и печку затопил? (Пауза.) Теплый плед, шерстяные носки... Вы должны беречь себя, мадам.

Трепа: О, я беззаботна, как трава. ( Продвигается на ступеньку выше. Стучат. Останавливается. Прислушивается) Вернулся. (Пауза.) Он там, наверху, я чувствую. (Пауза.) И не один, уверена: каждый раз, когда я выступаю на концерте, он путается со своими дружками. (Пауза. Шепотом.) У меня нет ключа. (Пауза.) Он никогда не оставляет мне ключ, если собирается на свои делишки.

Оливейра: Но вам необходимо отдохнуть, мадам.

Трепа: Какое ему дело до меня, плевать ему, отдыхаю я или погибаю! Наверное, затопили печку и жгут уголь, мой маленький запас угля, который подарил мне доктор Лемуан. (Пауза.) Они там голые, голые! В моей постели, какая гадость! А завтра мне - убирать, Валентин, наверное, заблевал весь матрас, он всегда... А завтра мне - как всегда. Мне завтра… (Плачет.)

Оливейра: Кто-нибудь из ваших друзей не живет поблизости, чтобы вы могли переночевать у них?

Трепа: Нет, поверьте, юноша, большинство моих друзей живут в Нейи. А здесь - одно старое отребье, вроде иммигрантов с восьмого этажа, низкие людишки, хуже некуда.


Оливейра: Если хотите, я могу подняться и попросить Валентина открыть, а вы пока подождите, все уладится.

Трепа: Как же, уладится, не откроет он, я его знаю. Будут сидеть в темноте и даже не откликнутся. Зачем им свет? Свет они потом зажгут, когда Валентин убедится, что я ушла ночевать в гостиницу или в кафе.

Оливейра: Ради бога, мадам Трепа, не расстраивайтесь. Скажите мне, что можно сделать, ведь должен быть какой-то выход?

Трепа: Оставьте меня, оставьте меня!

Оливейра: Вы совсем измучены, вам надо поспать. Пойдемте в гостиницу, у меня тоже нет денег, но я договорюсь с хозяином, уплачу завтра. Я знаю одну гостиницу неподалеку, на улице Валетт.

Трепа: В гостиницу?!

Оливейра: Конечно, это плохо, но переночевать-то надо.

Трепа: Вы хотите затащить меня в гостиницу?!

Оливейра: Я только провожу вас до гостиницы и договорюсь с хозяином, чтобы вам дали комнату.

Трепа: В гостиницу, вы хотите затащить меня в гостиницу!

Оливейра: Я ничего не хочу. Я не могу вам предложить свой дом по той простой причине, что у меня нет дома. Вы не даете мне подняться к вам и сказать Валентину, чтобы он открыл дверь. Вы хотите, чтобы я ушел?

Трепа: В гостиницу! Вы слышали, что он мне предложил? (Взбирается по лестнице на самый верх и исчезает.)


Оливейра: Ты спрашиваешь, за что все это. (Пауза.) Поди знай, я думаю, что ни ты, ни я в этом особенно не виноваты. (Пауза.) Просто мы все еще не стали взрослыми, Лусиа. (Пауза.) Это - добродетель, но за нее надо платить. (Пауза.) Как дети: играют, играют, а потом вцепятся друг другу в волосы. Наверное, и у нас что-то в этом роде. (Пауза.) Надо поразмыслить над этим. (Пауза.) Со всеми происходит одно и то же, статуя Януса - ненужная роскошь, в действительности после сорока лет настоящее лицо у нас - на затылке и взгляд в отчаянии устремлен назад. (Пауза.) Это, как говорится, самое что ни на есть общее место. Ничего не поделаешь, просто надо называть вещи своими именами, хотя от этого скукой сводит рот (Взбирается по лестнице на самый верх, некоторое время стоит в раздумье, затем исчезает.).




Лусиа: Я не умею выразить это словами, может, другие лучше объяснят, а мне всегда гораздо легче говорить о грустных вещах, чем о веселых.

Грегоровиус: Это - закон. Глубокая мысль и прекрасно высказана. (Пауза.) А если перевести ее на язык литературы, то можно сказать, что из прекрасных чувств рождается дурная литература, и тому подобное. (Пауза.) Счастье невыразимо, Лусиа, возможно, потому, что оно представляет собой наисовершеннейший момент покрова Майи. (Пауза.) Покрова Майи. Однако не будем все сваливать в одну кучу. Вы, разумеется, замечали, что беда, скажем так, более осязаема, потому что в беде как бы рождается размежевание между объектом и субъектом. Поэтому она и запечатлевается в памяти, поэтому так легко рассказывать о бедствиях.


Лусиа: (Рокамадуру) Чок-чок. (Грегоровиусу) А жар не спадает, тридцать девять и пять, не меньше.

Грегоровиус: Вы не ставите ему термометр?

Лусиа: Это очень трудно, он потом минут двадцать плачет, Орасио не выносит его плача. Я ему лобик потрогала - и знаю сколько. Тридцать девять, не меньше, не понимаю, почему не снижается.

Грегоровиус: Боюсь, вы чересчур доверяетесь ощущениям. А молоко при температуре не вредно?

Лусиа: (Закуривает сигарету) Для ребенка эта температура не очень высокая. Хорошо бы свет погасить, он сразу заснет. Вот там, у двери.


Лусиа: Не вернется. (Пауза.) За вещами-то он все-таки придет, но это дела не меняет. Все кончено, Kaputt.


Грегоровиус: Вот я задаю себе вопрос, Орасио - человек тонко чувствующий, и ему так трудно в Париже. Ему кажется, он делает то, что хочет, что он здесь свободен, а в действительности он все время натыкается на стены. Достаточно посмотреть, как он ходит по улицам, я один раз некоторое время следил за ним издали.

Лусиа: Шпионили.

Грегоровиус: Скажем лучше так: наблюдал.

Лусиа: На самом деле вы следили за мной, даже если меня рядом с ним не было.

Грегоровиус: Может быть, хотя в тот момент мне это в голову не приходило. Мне всегда страшно интересно, как мои знакомые ходят по улицам, увлекательное занятие, ни с какими шахматами не сравнишь. (Пауза.) Так я открыл, что Вонг занимается онанизмом, а Бэпс предается благотворительности в духе янсенистов: поворачивается лицом к стене, на ладони - кусок хлеба, а в нем - еще что-то. Было время, я даже родную мать изучал. Давным-давно, в Герцеговине я был без ума от Адголь. Она носила белокурый парик, но я-то знал, что у нее черные волосы. Никто в замке не знал этого, мы поселились там после смерти графа Росслера. Когда я начинал спрашивать (мне было всего десять лет, счастливая пора), мать смеялась и заставляла меня поклясться, что я не открою правды. А мне не давала покою эта правда, которую приходилось скрывать и которая была проще и красивее, чем белокурый парик. Парик был истинным произведением искусства, мать могла совершенно спокойно причесываться в присутствии горничной, и та не замечала, что это парик. Мне страшно хотелось, сам не знаю почему, оказаться под диваном или за фиолетовыми шторами, когда мать оставалась в комнате одна. Я решил проделать дырку в стене, которая отделяла библиотеку от туалетной комнаты матери, и трудился по ночам, когда все считали, что я сплю. И вот однажды через дырку я увидел, как Адголь сняла белокурый парик, распустила черные волосы и стала совершенно другой, невообразимо красивой, а потом сняла этот парик и оказалась совсем гладкой, как бильярдный шар, такой омерзительной, что в ту ночь меня вырвало прямо на подушку.

Лусиа: Ваше детство немного похоже на узника Зенды.

Грегоровиус: Это был мир париков. (Пауза.) Интересно, что бы делал Орасио на моем месте. Мы же начали говорить об Орасио, и вы хотели мне что-то сказать.

Лусиа: (Прислушивается к Рокамудру) Как он странно икает. Первый раз с ним такое.

Грегоровиус: Что-то с желудком, наверное.

Лусиа: Почему они так настаивают, чтобы я положила его в больницу? И сегодня - опять, этот врач с муравьиным лицом. (Пауза.) А я не хочу, ему не нравится в больнице. Я и дома сделаю все, что следует делать. (Пауза.) Утром была Бэпс, она сказала, с ним ничего страшного. (Пауза.) И Орасио тоже считал, что ничего серьезного (Плачет.).


Грегоровиус: Орасио не вернется?

Лусиа: Нет. Орасио должен прийти за вещами.

Грегоровиус: Не плачьте, Лусиа.

Лусиа: Это я сморкаюсь. (Пауза.) Перестал икать.


Грегоровиус: Может быть, Орасио?

Лусиа: Может быть. Но больше похоже на часовщика с шестого этажа, он всегда возвращается поздно. Не хотите послушать музыку?

Грегоровиус: В такое время? Разбудим ребенка.

Лусиа: (Зажигая спички, копается в пластинках) Нет, мы поставим пластинку совсем тихо, хорошо бы какой-нибудь квартет. Можно сделать так тихо, что будет слышно только нам, вот увидите.

Грегоровиус: (Прислушивается) Нет, это не Орасио.

Лусиа: Не знаю. А может, сидит у двери, такое с ним бывает. Иногда дойдет до двери и передумает. Включите проигрыватель, вон ту белую кнопку, около самой лестницы.


Лусиа: Не обращайте внимания, это старик сверху.

Грегоровиус: Но ведь и нам едва слышно.

Лусиа: Это все - трубы. Звук уходит в трубы, такое уже бывало.

Грегоровиус: Акустика - удивительная наука.

Лусиа: Ему скоро надоест. Мерзавец.


Грегоровиус: Не может быть. Совершенно невероятно, чтобы этот тип мог хоть что-нибудь слышать.

Лусиа: У него слышнее, чем у нас, в том-то и беда.

Грегоровиус: Этот дом -- как дионисово ухо.

Лусиа: Чье? Вот не везет, как раз адажио пошло. А он стучит! Рокамадура разбудит.

Грегоровиус: Может, лучше...

Лусиа: Нет, я хочу слушать. Пусть разобьет потолок. Вот бы поставить ему пластинку Марио Дель Монако, чтобы знал; как жаль, у меня ее нет. Кретин, ненавижу мерзкого гада.

Грегоровиус: Не надо. Уже за полночь, Лусиа.

Лусиа: Музыка всегда ко времени. Съеду с этой квартиры. Тише сделать нельзя, и так ничего не слышно. (Пауза.) Погодите, давайте послушаем еще раз последний кусочек. Не обращайте внимания.


Лусиа: (Плачет. Рывком смахивает с патефона звукосниматель) Они мне осточертели все, я бы их вытолкала отсюда взашей. (Пауза.) Один раз в жизни хочешь послушать Шенберга, один раз в жизни вздумаешь...

Грегоровиус: (Нежно поглаживает Лусиу) Бедняжка, бедняжка, никто ее не любит, никто. Все так скверно относятся к бедняжке Лусии.


Оливейра: (Пытается улыбнуться.) Привет. Ни зги не видно, че.

Грегоровиус: Привет. (Пауза.) Акустика. (Пауза.) Потрясающая вещь - звук, он входит в материю и расползается по этажам, от стены идет к изголовью постели, уму непостижимо. (Пауза.) Вы никогда не погружались с головой в наполненную ванну?

Оливейра: Случалось.

Грегоровиус: Можно услышать все, что говорят соседи снизу, достаточно опустить голову в воду и слушать. (Пауза.) Я думаю, звуки идут по трубам. (Пауза.) Однажды в Глазго я обнаружил, что мои соседи - троцкисты.

Лусиа: Глазго наводит на мысль о плохой погоде и о множестве грустных людей в порту.

Оливейра: Слишком смахивает на кино. А вот мате - как отпущение всех грехов, знаешь, невероятно успокаивает. Боже мой, сколько воды в ботинках. Мате -- как абзац. Выпил - и можешь начинать с красной строки.

Грегоровиус: Эти ваши аргентинские удовольствия не по мне.

Оливейра: (Лусие) Принеси канью, там оставалось полбутылки, а то и больше.


Лусиа: Старик опять стучит.

Грегоровиус: Наверное, хлопнул дверью в прихожей.

Лусиа: (Наливает вино Грегоровиусу) В этом доме нет прихожих. Он просто спятил, вот и все.

Грегоровиус: Он бьет тараканов.

Лусиа: Нет, он затаил злобу и решил не давать нам спать. Сходи, скажи ему что-нибудь, Орасио.

Оливейра: Сходи сама. Не знаю почему, но тебя он боится больше, чем меня. Во всяком случае, тебя он не стращает ксенофобией, не поминает апартеид и прочую дискриминацию.

Лусиа: Если я пойду, я ему такого наговорю, что он побежит за полицией.

Оливейра: Под таким дождем? Попробуй взять его на совесть, похвали украшение на двери. Скажи, мол, ты - сама мать, что-нибудь в этом духе. Послушай меня, сходи.

Лусиа: Неохота.

Оливейра: Давай сходи.

Лусиа: Почему тебе так хочется, чтобы я пошла?

Оливейра: Доставь мне удовольствие. Вот увидишь, он перестанет.


Грегоровиус: Невероятно…

Оливейра: Разумеется. Невероятно и тем не менее непреложно. Только не надо надгробных речей, старина. Достаточно было не прийти мне один день, как тут такое произошло. Но, в конце концов, нет худа без добра.

Грегоровиус: Не понимаю.

Оливейра: Ты понимаешь меня превосходно. (Пауза.) И даже представить себе не можешь, как мало меня все это трогает. (Пауза.) Делай что хочешь, мне безразлично. Сегодня все одно к одному... Ну и денек…


Грегоровиус: По сути, ты прав, но, мне кажется, в таких случаях надо давать отчет перед законом.

Оливейра: Ну, теперь-то мы по уши влипли. (Пауза.) Особенно вы двое, я всегда смогу доказать, что пришел, когда все уже было кончено. (Пауза.) Мать дает младенцу умереть, она, видите ли, занята - принимает на ковре любовника.


Грегоровиус: Если ты хочешь сказать, что...

Оливейра: Знаешь, это не имеет никакого значения.


Грегоровиус: Но это ложь, Орасио!

Оливейра: Лично мне все равно, было это или не было - вопрос второстепенный. Ладно, сюда идут.

Грегоровиус: Наверное, надо позвать свидетелей…

Оливейра: Давай зови. Тебе не кажется, что это - голос Этьена?


Этьен: Привет.

Бэпс: Привет.

Лусиа: Говорите тише.

Бэпс: Не шуми, Этьен. Мы зашли на минутку, рассказать про Ги, просто невероятно. У вас что - пробки перегорели?

Лусиа: Нет, это из-за Рокамадура.

Этьен: (Бэпс) Говори тише, да сунь ты этот дурацкий зонтик куда-нибудь в угол.

Бэпс: Он так трудно закрывается, окрывается легко, а закрывается трудно.

Лусиа: Старик грозился полицией. Чуть не поколотил меня, орал как ненормальный. Осип, вы бы видели, что у него творится в комнате, даже с лестницы видно. Стол завален пустыми бутылками, а посреди - ветряная мельница, да такая огромная, как настоящая, такие в Уругвае на полях. И мельница от сквозняка крутится, я не удержалась, в приоткрытую дверь заглянула, старик чуть не лопнул от злости.

Бэпс: Не могу закрыть, положу его прямо так в угол.

Лусиа: Точь-в-точь летучая мышь (Берет у Бэпс зонтик), дай, я закрою. Видишь, как просто?

Бэпс: (Этьену) Она сломала две спицы.

Этьен: Кончай нудеть. Мы все равно сейчас уходим, зашли на минутку, рассказать, что Ги принял целый тюбик гарденала.

Оливейра: Бедный ангел.

Этьен: Рональд нашел его почти мертвым, мы с Бэпс ушли на вернисаж (я потом расскажу, потрясающий), а Ги пришел, лег в постель и отравился, представляешь?

Бэпс: Рональд пришел за нами; к счастью, у всех есть ключи от нашей Квартиры. Услыхал, кого-то рвет, вошел, а это - Ги. Совсем умирал, Рональд помчался звать на помощь. Его отвезли в больницу в тяжелейшем состоянии. Да еще такой ливень…

Лусиа: Садитесь. Нет, не на стул, Этьен, у него нет ножки. Господи, какая темень, но это из-за Рокамадура. Говорите тише.


Бэпс: Воздух спертый.

Этьен: А на улице озону удивляется. Ну чисто конь, обожает все простое, без примесей. Основные цвета, гамму из семи звуков. Она не человек, поверьте.


Этьен: Ах ты, черт подери, надо же было ее подготовить…






Лусиа: Есть такая штука, она называется - время, Рокамадур, и это время, как какое-нибудь насекомое, все бежит и бежит. (Пауза.) Я не могу тебе объяснить, ты еще такой маленький, просто я хочу сказать, что Орасио скоро придет. (Пауза.) Я уже не плачу, я рада, но так трудно понимать всякие вещи, и мне нужно столько времени, чтобы хоть немного понять то, что Орасио и другие понимают с лету, но эти, которые так хорошо понимают все, не могут понять тебя и меня, не понимают, что я не могу сделать так, чтобы ты жил здесь, не могу кормить тебя, перепеленывать тебя, укладывать тебя спать и играть с тобой, не понимают они этого, да их это и не трогает, а меня трогает, очень даже трогает, но я знаю только одно: я не могу, чтобы ты жил здесь со мной, это плохо для нас обоих, я должна быть одна с Орасио, жить с Орасио одна, и кто знает, как долго еще помогать ему искать то, что он ищет, и то, что ты тоже будешь искать, Рокамадур, потому что ты станешь мужчиной и тоже станешь искать, искать и искать, как великий человек и как дурак. (Пауза.) Вот так, Рокамадур. (Пауза.) Мы в Париже как грибы, мы растем на лестничных перилах, в темных комнатах, где пахнет едой и где люди только и делают, что занимаются любовью, а потом жарят яичницу и ставят пластинки Вивальди; курят сигареты и разговаривают, как Орасио, и Грегоровиус, и Вонг, и я, Рокамадур, и как Перико, и Рональд, и Бэпс; все мы только и делаем, что занимаемся любовью, а потом жарим яичницу и курим, ох, ты и понятия не имеешь, сколько мы курим, сколько и как занимаемся любовью, с плачем и с пением, а за окном чего только нет, окна высоко над землей, и все начинается с залетевшего воробья или ударивших в стекло дождевых капель, здесь так часто идет дождь, Рокамадур, гораздо чаще, чем в поле, и все ржавеет, все - и водосточные желоба на крышах, и лапки у голубей, и проволока, из которой Орасио делает свои скульптуры. (Пауза.) У нас почти нет одежды, мы обходимся самой малостью, одно теплое пальто, одни туфли, которые бы не промокали, а сами мы грязные, все в Париже такие грязные и красивые, Рокамадур, постели пахнут ночью и тяжелыми снами, а под кроватями - пух и книги… пух и книги… пух и книги, Рокамадур…








Гуттузо: … Но Тревелер, насколько мне известно, означает путешественник.

Талита: Он никуда не трогался из Аргентины, вот только раз съездил в Монтевидео да однажды был в Асунсьоне, в Парагвае, и обе столицы вспоминал с величайшим равнодушием. (Пауза.) Он прирос к улице Качимайо. (Пауза.) Иногда, во сне у него вырываются чужеземные слова о заморских краях, а дальних плаваниях и прочее. (Пауза.) И все. (Пауза.) Разумеется, я - лучшее из его путешествий, но он, глупый, этого не понимает. (Пауза.) Я, сеньора, на крыльях фантазии уносила его за горизонт.


Гутуззо: Не принимайте близко к сердцу, сеньора. Было бы здоровье, а остальное приложится.

Талита: Как бы то ни было, путешествовать ему не довелось. И это черным камнем лежит на дне его души. (Пауза.) Он говорит, что это - просто кирпич. Он говорит, что этот кирпич лег ему на душу оттого, что он сиднем сидит на одном месте.

Гутуззо: Как я вас понимаю, сеньора, жизнь - это борьба.


Талита: Он говорит так. Подумать только, были поэты, которые жаловались на то, что они странники безродные.

Гутуззо: Ах, сеньора, мужчины такие непонятные.


Талита: Он говорит так. Не могу!

Гутуззо: Не может.

Талита: Он говорит. Прекрасные иностранные слова подобны оазису, остановке в пути. Так, значит, мы никогда не поедем в Коста-Рику? Или в Панаму, где в стародавние времена императорские галионы?.. Гардель умер в Колумбии!

Гутуззо: Поверьте, так же и у нас с Хуаном Антонио. Что ни говори - ему хоть бы хны.


Талита: Мы познакомились с ним в аптеке. (Пауза.) Тогда он еще не работал в цирке. (Пауза.) Он зашел купить свечей от бронхита, и в результате разъяснений, которые по его просьбе я давала ему, любовь вспенилась в нем, как хороший шампунь под душем.

Гутуззо: Ах, как это, ах, как…

Талита: Он говорит, что влюбился в меня в тот самый момент, когда я пыталась объяснить ему, почему свечи действуют лучше после, а не до того, как освободишь желудок. (Пауза.) Неблагодарный, он прекрасно понимал все, да притворялся дурачком, чтобы я ему подольше объясняла.

Гутуззо: Да, именно, жизнь - борьба, сеньора.

Талита: Он говорит. Фармацевт всегда на службе истины, каких бы интимных вещей ни касалось дело. Знала бы ты, с каким волнением я в тот вечер ставил себе первую свечу после того, как ушел от тебя. Огромную и зеленую. (Смеется) А я ему - будь доволен, что я не всучила тебе ту, от которой на двадцать метров разит чесноком… (Смеются вдвоем)… что я не всучила тебе ту, от которой на двадцать метров разит чесноком… (Пауза. Талита враз серьезнеет.) Но в час сиесты что-то накатывает на него и поднимается к самой плевре.

Гутуззо: Наверняка внутреннее воспаление. "Черная печень" называется.

Талита: Нет, сеньора, это душа болит. Мой муж поэт, поверьте.


Гутуззо: А может, у него аллергия какая? У моего малыша, Витора, вон он, видите, в зарослях мальвы играет, и сам чистый цветок, так вот, когда на него нападает аллергия к сельдерею, он квазимодой становится. Глазенки его черные заплывают, рот раздувается, как у жабы, а то и пальцы на ногах не раздвинет.



Тревелер: Раздвигать пальцы на ногах не обязательно.

Гутуззо: (Встает со своего стула.) О, сеньор Тревелер.

Тревелер: (Оливейре) Познакомься, моя жена.

Оливейра: (Протягивает руку Талите) Очень приятно. (Тревелеру) Послушай, Тревелер, а кем тебе приходится этот кот, и зачем ты его принес в порт?


Тревелер: Хорошо. Поставь его у окошка в комнате, сама знаешь, ему не нравится в коридоре.


Тревелер: Это кот - считальщик. (Пауза.) Он считает. (Пауза.) Безошибочно реагирует на валерьянку. (Пауза.) Считает. (Пауза.) Очень умный кот. (Пауза.) Жизнь - пресволочная штуковина. (Пауза.) Я пнул его сегодня. Так получилось. (Пауза.) Талита за это сердится на меня. Немного. (Пауза.) Молчит. (Пауза.) Очень умный кот. (Пауза.) Ну, расскажи что - нибудь. (Пауза.) Расскажи что - нибудь.

Оливейра: В Париже я встречал Фанхио. "Кривоногий", похоже, спит на ходу.


Тревелер: (Предлагает Оливейре сигареты) Закуривай.

Оливейра: (Закуривает) Прекрасные сигареты.

Тревелер: Ну, как тебе?

Оливейра: Прекрасно.

Тревелер: Не хуже, чем в Париже?

Оливейра: Никак не хуже.

Тревелер: Ну?

Оливейра: Что?

Тревелер: Сигареты, а?

Оливейра: Не хуже, чем в Париже.

Тревелер: Правда?

Оливейра: Да.


Тревелер: Ну?

Оливейра: Что.

Тревелер: Расскажи что - нибудь.


Оливейра: Что сказать? (Пауза.) Погода была неустойчивая… но иногда выдавались неплохие деньки. (Пауза.) Что еще? Как хорошо сказал Сесар Бруто: если приезжаешь в Париж в октябре, обязательно сходи в Лувр. (Пауза.) Ну, что еще? Ах, да, один раз я добрался даже до Вены. Там потрясающие кафе, и толстухи приводят туда своих собачек и мужей поесть струделя…


Тревелер: Ну ладно, ладно, ты совсем не обязан разговаривать, если не хочешь.

Оливейра: Один раз в кафе кусочек сахара закатился у меня под стол. В Париже, нет, в Вене.

Тревелер: Чтобы рассказать про кафе, не стоило переплывать эту лужу.

Оливейра: Умному человеку много слов не нужно. (Поддевает вилкой колбаску) Вот таких в Просвещенной столице не найдешь, че. Это чисто аргентинские, так и говорят. (Пауза.) Аргентинцы там просто плачут по здешнему мясу, а я знал одну сеньору, которая тосковала по аргентинскому вину. Она говорила, что французского вина с содой не выпьешь.

Тревелер: Чушь собачья.

Оливейра: Ну и, конечно, таких вкусных помидор и картофеля, как у нас, нет на свете.


Тревелер: Видать, ты там потолкался среди самых сливок.

Оливейра: Случалось. Только им почему-то моя толкотня, если использовать твой тонкий образ, не пришлась по душе. Какая тут влажность, дружище!

Тревелер: Это - да. Это - да. (Пауза.) Это - да. (Пауза.) Тебе надо акклиматизироваться.






Оливейра: Прежде чем отбыть на материнскую землю, я пришел к выводу: все, что было в прошлом, - не было прошлым и с помощью умственной эквилибристики и многих других вещей нетрудно с полным правом вообразить себе будущее, где можно будет играть в Уже игранные игры. (Пауза.) Ничего не переменится, если я приму решение стоять на своем и отказаться от легких решений. (Пауза.) Зрелость, если предположить, что таковая существует, не что иное, как лицемерие. (Пауза.) О какой зрелости говорить, когда так просто эта женщина с котом в корзине вдруг показалась мне чем-то похожей на другую женщину, ту, которая… (Пауза.) Надо идти дальше… или начинать все сызнова… или покончить раз и навсегда…

Хекрептен: Жизнь - борьба.

Оливейра: Что?

Хекрептен: Жизнь - борьба.


Оливейра: И тогда, исключительно для времяпровождения, они ловят несъедобных рыб; а чтобы рыба не гнила, по всему побережью развешаны плакаты, предписывающие рыбакам всю выловленную рыбу тотчас же закапывать в песок.


Хекрептен: Пойдем (Поднимается, берет Оливейру под руку.)






Оливейра: Ни одного прямого. А скобяная лавка в это время закрыта, мне дадут пинком под зад, постучись я и попроси гвоздей на тридцать монет. Ничего не поделаешь, придется выпрямлять эти.


Оливейра: Заварка кончилась. (Громко, чтобы быть услышанным в окне напротив) Страшно, страшно хочется мате. Просто невероятно, как хочется мате. (Пауза.) Спят. (Свистит.) Просто невероятно, как громко я свищу. (Пауза.) Какая жара. (Пауза.) Нет, не жара, нет… дьявольский холод, дьявольский холод, дьявольский холод… (Пауза.) Дьявольский холод. (Пауза. Свистит.) Просто невероятно, как громко я свищу. Ну, же, просыпайся, Тревелер, просыпайся, Тревелер, просыпайся, Тревелер… (Пауза.) Какой дьявольский холод…


Оливейра: … Очень немногие авторы заставляют своих персонажей свистеть. (Пауза.) Почти никто. (Пауза.) Они обрекают их на довольно однообразный репертуар. (Пауза.) Они говорят, отвечают, поют, кричат, бормочут, цедят сквозь зубы, вещают, шепчут, восклицают и произносят, все что угодно, но где настоящий свист, такой, от которого стекла вылетают? (Пауза.) Английские сквайры свистом подзывали своих ищеек, и некоторые диккенсовские персонажи свистели, чтобы остановить кеб. В аргентинской литературе свистят совсем мало, и это позор (Свистит. Пауза.).Аргентину надо брать на стыд… отыскать ее совестливость, прячущуюся под целым веком всякого рода незаконных захватов, о чем великолепно писали аргентинские эссеисты, следует каким-то образом показать, что ее нельзя принимать всерьез, как она того хочет. (Пауза.) Но кто же отважится стать тем шутом, который к чертовой матери развенчает ее невиданную гордыню? (Пауза.) Кто осмелится засмеяться ей в лицо, чтобы она покраснела от стыда, а глядишь, и улыбнулась бы понимающе и благодарно? (Пауза.) Ну, парень, что за страсть - портить себе жизнь. (Пауза.) Ну-ка, вот этот гвоздик, похоже, не такой упрямый, как другие, кажется, он послушнее.


Оливейра: Какой дьявольский холод! (Свистит.)


Оливейра: Выглянул наконец, пропади ты пропадом. Я тебе полчаса свищу. Смотри, всю руку размозжил.

Тревелер: Это тебе не отрезами торговать.

Оливейра: Мне нужно несколько прямых гвоздей и немного травы.

Тревелер: Проще простого. Подожди.

Оливейра: Сверни кулек и брось.

Тревелер: Ладно. Только, по-моему, сейчас в кухню не пройти.

Оливейра: Почему? Она не так далеко.

Тревелер: Недалеко, но там веревки протянули и белье развесили.

Оливейра: Пролезь под ними. Или обрежь веревку. Знаешь, как мокрая рубашка шлепается на плиточный пол, потрясающе. Хочешь, брошу тебе перочинный ножик. Спорим, я брошу - и он воткнется прямо в раму. Я мальчишкой попадал ножичком во что угодно с десяти метров.

Тревелер: Знаешь, что в тебе плохо, ты все, что ни возьми, прикидываешь на свое детство. Мне надоело говорить тебе: почитай Юнга, че. Что ты к этому ножичку привязался, это же межпланетное оружие, спроси кого угодно. Слова тебе не скажи, ты сразу за ножичек хватаешься. И какое он имеет отношение к гвоздям и к мате.

Оливейра: Ты не следишь за нитью моей мысли. Сперва я сказал, что размозжил палец, потом сказал про гвозди. Ты мне возразил, что, мол, веревки мешают тебе попасть на кухню, и совершенно естественно веревки навели меня на мысль о перочинном ножике. Ты наверняка читал Эдгара По. Веревки у тебя есть, а связать мысли ты не умеешь.

Тревелер: (Прикрыв ладонью глаза смотрит на небо) Да, днем тебе достается от солнца как следует.

Оливейра: Это не солнце. Мог бы сообразить, что это луна и что жуткий мороз. А палец синий потому, что я его отморозил. Теперь начнется гангрена, и через пару недель ты понесешь мне гладиолусы к приюту Курносой.

Тревелер: Луна? Да, как бы мне не пришлось навещать тебя в психушке "Виейтес".

Оливейра: Там любят платных больных, но не очень хворых. Какую ты чепуху городишь, Ману?

Тревелер: Сто раз говорил: не называй меня Ману.

Оливейра: Талита называет тебя Ману.

Тревелер: Разница между тобой и Талитой заметна даже на ощупь. Не понимаю, зачем тебе пользоваться ее словечками. Мне противны раки-отшельники, но и симбиоз во всех его формах, мне отвратительны лишаи и прочие паразиты.

Оливейра: Твоя тонкость просто рвет мне душу на части.

Тревелер: Благодарю. Вернемся лучше к гвоздям и заварке. Зачем тебе гвозди?

Оливейра: Пока не знаю. Просто я достал жестянку с гвоздями, открыл и вижу - все они погнутые. Начал их выпрямлять, а тут такой холод, и вот... Мне кажется, как только у меня будут прямые гвозди, я сразу пойму, зачем они мне.

Тревелер: Интересно. Иногда с тобой творится странное. Сперва достать гвозди, а потом понять, зачем они.

Оливейра: Ты меня всегда понимал. А трава, ты, конечно, догадываешься, нужна мне, чтобы заварить мате покрепче.

Тревелер: Ладно, подожди немного. Если я задержусь, можешь посвистеть, Талите страшно нравится, как ты свистишь.

Оливейра: Подумать только, умереть, не прочитав на первой странице газет новость новостей: "Пизанская башня упала". Пизанская башня! Грустно подумать. (Пауза.) Придется съехать отсюда. Комната ужасно маленькая. Мне бы надо поступить в цирк к Ману и жить с ними. (Громко) Травы! (Пауза. Тихо.) Травы, дай же травы, че. (Пауза.) Не надо так, Ману. (Пауза.) А ведь мы могли бы поболтать у окна с тобой и с Талитой, глядишь, и сеньора Гуттузо подошла бы или служанка снизу, и мы сыграли бы в "кладбище слов" или еще во что-нибудь. (Пауза.) В конце концов, в "кладбище слов" я могу сыграть и один. (Уходит, возвращается с толстым словарем. Читает) "Устав от клиентов с их клептоманиями, клаустрофобиями и климаксами, он вывел их на клуню, велел обнажить клоаку анального отверстия и всему клиру вкатил огромную, как клиппер, клизму". (Пауза.) Шива, - О, космический танцор, как бы сверкал ты бесконечною бронзой под этим солнцем. (Пауза.) Почему я подумал о Шиве? (Пауза.) Буэнос-Айрес. И ты живешь тут. (Пауза.) Как странно. (Пауза.) Кончится тем, что заведу энциклопедию. (Пауза.) Что тебе проку от лета, соловей…


Тревелер: Привет.

Оливейра: Привет. Как холодно, че.

Тревелер: Извини, если заставил ждать. Сам знаешь, гвозди...

Оливейра: Конечно, гвоздь есть гвоздь, особенно прямой. Положил в кулек?

Тревелер: Нет. Ну и денечек, че, просто пекло.

Оливейра: Жаришься тут, как саламандра в незатухающем огне. Принес травы?

Тревелер: Нет. Совсем забыл про траву. Только гвозди принес.

Оливейра: Ну ладно, сходи за травой, положи в кулек и брось мне.


Тревелер: В этом вся загвоздка. Ты же знаешь, меткости у меня никакой, с двух метров не попадаю. В цирке у меня из-за этого одни неприятности.

Оливейра: Да ты можешь до меня рукой достать.

Тревелер: Ну да, гвозди упадут кому-нибудь на голову, вот тебе и скандал...

Оливейра: Давай заворачивай в бумажку, бросай, а потом сыграем в "кладбище Слов".

Тревелер: Лучше приди за ними сам.

Оливейра: Ты что, с ума сошел, старик? Пилить три этажа вниз по лестнице, через улицу по такой стуже, а потом еще три этажа наверх - таких страстей нет даже в "Хижине дяди Тома".

Тревелер: А ты хочешь, чтобы я, как скалолаз, карабкался туда-сюда по лестницам?

Оливейра: От этой мысли я далек.

Тревелер: Или чтобы я нашел в кладовке доску и построил мост?

Оливейра: Мысль недурна, да только придется вбивать гвозди, тебе - с твоей стороны, а мне - с моей.

Тревелер: Ну-ка, погоди... (Уходит. Через некоторое время появляется вновь, с огромной доской и Талитой.) Ну и кашу ты заварил.

Оливейра: (Свистит, приветствуя Талиту) Замолкни, мириаподо, сороканожка за номером 102А, от десяти до двенадцати сантиметров длиной, с парою лапок из двадцати одного кольца, на которые разделено тело, четырьмя глазами и ороговевшими острыми челюстями, каковые при укусе выпускают активнодействующую ядовитую жидкость.

Тревелер: Ороговевшие челюсти. Подумать только, какие слова, че. Послушай, если я буду ее двигать дальше, то в один прекрасный момент она своей тяжестью выбросит к чертовой матери и меня, и Талиту.

Оливейра: Пожалуй. Но от меня она еще довольно далеко, и я не могу за нее ухватиться.

Тревелер: Выдвинь немного ороговевшие челюсти.

Оливейра: Роток мал, че. И потом, сам знаешь, я страдаю horror vacui. Я - стопроцентный мыслящий тростник.

Тревелер: Если ты и тростник, то тот, каким лупят по пяткам. Я на самом деле не знаю, что делать, доска становится все тяжелее, ты же знаешь, вес - понятие относительное. Когда мы ее несли, она казалась совсем легкой, правда, солнце там не пекло.

Оливейра: (Вздыхает) Затащи ее обратно в комнату. Сделаем лучше так: у меня есть другая доска, не такая длинная, но зато широкая. Я привяжу к ее концу веревку, сделаю петлю, и соединим обе доски. А другой ее конец я привяжу к кровати, и вы свою тоже как-нибудь закрепите.

Талита: Нашу лучше одним концом засунуть в ящик комода.

Тревелер: Ты пока тащи твою, а мы закрепим нашу.

Оливейра: Как у них все сложно. (Уходит. Возвращается с доской, свистит явно для Талиты.)

Тревелер: Поторопись.

Оливейра: Сейчас, сейчас. Свою доску как следует закрепили?

Тревелер: Конец засунули в комод, а сверху Талита придавила ее "Энциклопедией для самообразования "Кильет".

Оливейра: Недурно. А я на свою положу годовой комплект журнала "Statens Psykologiskpedagogiska Institut".

Тревелер: Единственное, чего я не пойму, - это как мы их соединим.


Талита: Похоже на то, как два ассирийских вождя таранами разрушали крепостные стены. Эти твои журналы - немецкие?

Оливейра: Шведские, балда. И в них говорится о таких вещах, как Mentalhygieniska synpunkter i forskoleundervisning. Великолепные слова, вполне достойные этого парня, Снорри Стурлусона, довольно часто упоминаемого в аргентинской литературе. Выглядит как бронзовый бюст себя самого со священным изображением сокола.

Тревелер: Бурные водовороты Норвегии.

Оливейра: Ты на самом деле образованный мужчина или притворяешься?

Тревелер: Не стану уверять, будто цирк не отнимает у меня времени, однако остается малая толика, чтобы пристегнуть звезду на лоб. Образ со звездой мне вспоминается всякий раз, как речь заходит о цирке. Откуда я его взял? Не знаешь, Талита?

Талита: Не знаю, (Пробует доску на прочность.) Наверное, из какого-нибудь пуэрто-риканского романа.

Тревелер: Самое неприятное: чувствую, что знаю, где это вычитал.

Оливейра: У какого-нибудь классика?

Тревелер: Не помню, про что, но книга незабываемая.

Оливейра: Оно и видно.

Талита: Наша доска в полном порядке. Не знаю, только, как ты привяжешь ее к своей.


Талита: Ну просто два Глиптодонта.

Оливейра: Теперь она выдержит любой вес. Девушки с нижнего этажа, которые нас так любят, будут разочарованы, ибо ничего трагического не случится. Существование у них пресное, только и радости, если кто разобьется на улице. Это они называют жизнью.

Тревелер: Доски ты свяжешь веревкой?

Оливейра: Видишь ли, ты прекрасно знаешь: у меня от высоты кружится голова и я не могу. При одном слове "Эверест" меня уже нет.

Тревелер: Выходит, что доски придется связывать нам.

Оливейра: (Закуривает) Выходит, что так.

Тревелер: (Талите) Представляешь, он хочет, чтобы ты ползла на середину и связала там доски.

Талита: Я?

Тревелер: Ну да, ты же слышала.

Талита: Оливейра не говорил, что я должна ползти по мосту.

Тревелер: Не говорил, но так выходит. Да и вообще элегантнее, если ты ему траву передашь.

Талита: Я не умею привязывать веревку. Вы с Оливейрой умеете вязать узлы, а мои сразу развязываются. Не успеваю завязать, как развязываются.

Тревелер: Мы тебя научим.

Талита: (Поправляет свой купальный халатик) Ты на самом деле хочешь, чтобы я отнесла траву Оливейре?

Оливейра: О чем вы там разговариваете, че?


Оливейра: Двойной разрыв времени и пространства. Бедняжка наверняка считает нас сумасшедшими и готовится к нашему головокружительному возвращению в нормальное состояние. Если кто-то упадет, ее забрызгает кровью, как пить дать. А она не знает, что ее забрызгает кровью, не знает, что она выставила стул затем, чтобы ее забрызгало кровью, и не знает, что десять минут назад возле кухни у нее случился приступ tedium vitae только для того, чтобы побудить ее выставить стул на тротуар. И что вода в стакане, выпитая ею в двадцать пять минут третьего, была теплой и отвратительной ради того, чтобы желудок, центр и средоточие нашего вечернего настроения, устроил бы ей приступ tedium vitae, который три таблетки магнезии "Филипс" (английской соли) мгновенно бы прекратили; но этого она не должна знать, ибо некоторые вещи, даже если они и могут быть пресечены, ведомы одним лишь звездам, если уж прибегать к этой бесполезной терминологии.

Тревелер: Мы не разговариваем. Готовь веревку.

Оливейра: Вот она, потрясающая веревка. Держи, Талита, я тебе ее подам.


Талита: (Тревелеру) Ужасно неудобный халат. Лучше бы твои штаны или что-нибудь такое.


Тревелер: Ни к чему. Представь: ты падаешь - и штаны в клочья.

Оливейра: Не торопись, еще чуть-чуть - и я доброшу до тебя веревку.

Талита: (Смотрит вниз) Какая широкая улица. Гораздо шире, чем кажется из окна.

Тревелер: Окна - глаза города. И, естественно, искажают то, на что смотрят. А ты сейчас находишься в точке наивысшей чистоты и видишь все так, как, например, голубь или лошадь, которые не знают, что у них есть глаза.

Оливейра: Оставь свои мысли для журнала "NRF" и привяжи хорошенько доску.

Тревелер: Ты терпеть не можешь, когда другие опережают тебя и говорят то, что хотелось бы сказать тебе самому. А доску я могу привязывать, не переставая думать и говорить.


Талита: Я, наверное, уже почти на середине.

Тревелер: На середине? Да ты только-только оторвалась от окна. До середины тебе еще метра два, не меньше.

Оливейра: Немного меньше. Сейчас я тебе кину веревку.

Талита: По-моему, доска подо мной прогибается.

Тревелер: Ничего подобного. Только немного вибрирует.

Оливейра: И кроме того, ее конец лежит на моей доске. Едва ли обе доски свалятся сразу.

Талита: Конечно, но не забудь: я вешу пятьдесят шесть килограммов. А на середине я буду весить самое меньшее двести. Я чувствую, доска опускается все больше.

Тревелер: Если бы она опускалась, у меня бы уже ноги оторвались от пола, а я опираюсь ими на пол, да еще согнул их в коленях. Правда, бывает, доски переламываются, но очень редко.

Оливейра: Продольное сопротивление на разрыв волокон древесины довольно высокое. Такое же, как, например, у вязанки тростника и тому подобное. Я полагаю, ты захватила заварку и гвозди?

Талита: Они у меня в кармане. Ну, бросай веревку. А то я начинаю нервничать.

Оливейра: Это от холода. (Сворачивает веревку) Осторожно, не потеряй равновесия. Пожалуй, для уверенности, я наброшу на тебя лассо, чтобы ты его ухватила (Бросает веревку). Интересно, все получается, если захочешь по-настоящему. Единственное фальшивое во всем этом - анализ.

Тревелер: Ну вот, ты почти у цели. Закрепи ее так, чтобы можно было связать разошедшиеся концы.

Оливейра: Обрати внимание, как я набросил на нее аркан, теперь, Ману, ты не скажешь, что я не мог бы работать с вами в цирке.

Талита: Ты оцарапал мне лицо, веревка ужасно колючая.

Оливейра: В техасской шляпе выхожу на арену, свищу что есть мочи и заарканиваю весь мир. Трибуны обрушиваются аплодисментами, успех, какого цирковые анналы не помнят.

Тревелер: (Закуривает) Ты перегрелся на солнце. Сколько раз я говорил -- на называй меня Ману.

Талита: Не хватает сил. Веревка шершавая, никак не завязывается.

Оливейра: В этом заключается амбивалентность веревки. Ее естественная функция саботируется таинственной тенденцией к нейтрализации. Должно быть, это и называется энтропией.

Талита: По-моему, хорошо закрепила. Может, еще раз обвязать, один конец получился намного длиннее.

Тревелер: Да, обвяжи его вокруг доски. Ненавижу, когда что-то остается и болтается, просто отвратительно.

Оливейра: Обожает совершенство во всем. А теперь переходи на мою доску: надо опробовать мост.

Талита: Я боюсь, твоя доска выглядит не такой крепкой, как наша.

Оливейра: Что?! Не видишь разве - это настоящая кедровая доска. Разве можно ее сравнить с вашим сосновым барахлом. Спокойно переходи на мою, не бойся.


Талита: А ты что скажешь, Ману?

Тревелер: Погоди минутку, а ты не можешь дотянуться до него оттуда?

Оливейра: Конечно, не может. Зачем это? Ты хочешь все испортить?

Талита: Дотянуться до него я не могу. А вот бросить ему кулек - могу, отсюда это легче легкого.

Оливейра: (Разочарованно) Бросить. Столько возились, а под конец хотят просто бросить - и все.

Тревелер: Тебе только руку протянуть, до кулька сорока сантиметров не будет, и незачем Талите добираться до тебя. Бросит тебе кулек - и привет.

Оливейра: Она промахнется, как все женщины, и заварка рассыплется по мостовой, я уж не говорю о гвоздях.

Талита: Не беспокойся, может, не в самые руки, но в окно-то попаду.

Оливейра: И заварка рассыплется по полу, а пол грязный, и я потом буду пить мерзкий мате с волосами.

Тревелер: Не слушай его, бросай и двигай назад.


Оливейра: Ну вот. Этого следовало ожидать. Ты подходишь к чему-то вплотную, кажется, ты вот-вот поймешь, что это за штука, однако ничего подобного - ты начинаешь крутить ее в руках, читать ярлык. Так ты никогда не поймешь о вещах больше того, что о них пишут в рекламе.

Тревелер: Ну и что? Почему, братец, я должен подыгрывать тебе?

Оливейра: Игра идет сама по себе, ты же суешь палки в колеса.

Тревелер: Но колеса запускаешь ты, если уж на то пошло.

Оливейра: Не думаю. Я всего-навсего породил обстоятельства, как говорят образованные люди. А игру надо играть чисто.

Тревелер: Так, старина, всегда говорят проигравшие.

Оливейра: Как не проиграть, если тебе ставят подножку.

Тревелер: Много на себя берешь. Типичный гаучо.

Талита: Как на суде. Судебный процесс, да и только.


Тревелер: Почему ты так качаешься? Ты ее раскачиваешь. Осторожней, мы все полетим к чертовой матери.

Талита: Я не шевелюсь, я просто хотела бросить кулечек и вернуться в комнату.

Тревелер: Тебе голову напекло, бедняга. Да это просто жестоко, че.


Оливейра: Ты виноват! Во всей Аргентине не сыщешь другого такого любителя устроить заварушку.

Тревелер: Эту заварил ты! Давай скорей, Талита. Швырни ему кулек в физиономию, и пусть отцепится, чтоб ему было пусто.

Талита: Немного поздно, теперь я уже не уверена, что попаду в окно.

Оливейра: Я тебе говорил, вот уже и Хекрептен идет, полны руки свертков. Только этого нам не хватало.

Тревелер: Бросай как угодно. Мимо так мимо, не расстраивайся. (Пауза.) Подожди.

Оливейра: Ты - мне?

Тревелер: Нет. Подожди, Талита. Держись крепче, я сейчас протяну тебе шляпу.

Талита: Не слезай с доски! Я упаду вниз.

Тревелер: Энциклопедия с комодом крепко держат. Не шевелись, я мигом.


Оливейра: Ну и скотина. Не шевелись, не дыши. Речь идет о жизни и смерти, поверь.

Талита: Я понимаю. Всегда так.

Оливейра: А тут еще Хекрептен, уже поднимается по лестнице. И она на нашу голову, боже ты мой. Не шевелись.

Талита: Я не шевелюсь, но мне кажется, что...

Оливейра: Да, но совсем чуть-чуть. Ты только не шевелись -- это единственный выход.

Талита: (Плачет) Вот вы и осудили меня, мне остается только упасть, а вы будете жить дальше, будете работать в цирке...

Оливейра: Почему ты плачешь?

Талита: Я не плачу, я потею.

Оливейра: Знаешь, может, я и грубая скотина, но никогда еще не путал слезы с потом. Это совершенно разные вещи.

Талита: Я не плачу, я почти никогда не плачу, клянусь тебе. Плачут такие, как Хекрептен, которая сейчас поднимается по лестнице с полными руками. А я, как птица лебедь, я с песней умираю.

Оливейра: Так Карлос Гардель поет на пластинке (Закуривает.). Знаешь, пока этот дурак Ману ходит за шляпой, мы могли бы поиграть с тобой в "вопросы-на-весах".

Талита: Давай. Я как раз вчера приготовила несколько.

Оливейра: Очень хорошо. Я начинаю, и каждый задает по одному вопросу. Операция, состоящая в нанесении на твердое тело покрытия из металла, растворенного в жидкости под действием электрического тока; не звучит ли это похоже на название старинного судна с латинским парусом и водоизмещением в сто тонн?

Талита: Ну конечно, снимать одежду, веселить, привораживать, уводить в сторону, вести за собой - не одного ли они корня со словом, означающим получать растительные соки, предназначенные для питания, как, например, вино, оливковое масло и т. п.?

Оливейра: Очень хорошо, растительные соки, как, например, вино, оливковое масло... Никогда не приходило в голову считать вино растительным соком. Великолепно. А теперь слушай: религиозная секта, заболевание, большой водопад, потускнение глазного хрусталика, передняя лапа морского зверя, американский коршун, - не похоже ли это на термин, означающий по-гречески "очищение" в применении к трагедии?

Талита: Как прекрасно! Замечательно, Орасио. Как ты умеешь извлечь самый сок из "кладбища".

Оливейра: Растительный сок…


Хекрептен: Ну и жара, худшего времени ходить по магазинам не придумаешь, поверь. А ты что тут делаешь, Талита? Почему-то я всегда выхожу на улицу во время сиесты.

Оливейра: Ладно, ладно, а теперь, Талита, твоя очередь.

Талита: Больше не вспоминается.

Оливейра: Подумай, не может быть, чтобы не вспомнилось.

Хекрептен: А все зубной врач, как до пломбы доходит - всегда назначает мне самое неудобное время. Я тебе говорила, что должна идти к зубному?

Талита: Вспомнила один.

Хекрептен: А что получается, прихожу к зубному, это на улице Уорнес. Звоню у дверей, выходит служанка. Я ей говорю: "Добрый день". А она: "Добрый день. Проходите, пожалуйста". Я вхожу, она проводит меня в приемную.

Талита: Вот он, - Толстощекий толстосум на плоту из толстых бревен плывет по реке, где водится толстолобик и толстобрюхие ящерицы, а в толще ила - толстокожие жуки. Вот видишь, слова все придумала, осталось положить вопросы на весы.

Оливейра: Какая прелесть! Просто потрясающе!

Хекрептен: Она мне: "Посидите минутку, пожалуйста". Я сажусь и жду.

Оливейра: У меня остался еще один, погоди, я немного забыл.

Хекрептен: Там еще две сеньоры были и один сеньор с ребенком. А время как будто не двигается. Представляешь, я успела прочитать три номера "Идилиос", от корки до корки. Ребенок плачет, бедненький, а папаша нервничает... Не скажу лишнего, но прошло больше двух часов, я ведь пришла в половине третьего. Наконец моя очередь, и зубник говорит: "Проходите, сеньора"; я вхожу, и он мне: "Не беспокоило лекарство, которое я положил в прошлый раз вам на зуб?" Я ему: "Нет, доктор, чего ему беспокоить. Да я и жевала все время другой стороной". Он мне: "Очень хорошо, так и надо. Садитесь, сеньора". Я сажусь, а он мне: "Пожалуйста, откройте рот". Очень любезный доктор.

Оливейра: Ну вот, слушай хорошенько, Талита. Что ты оглядываешься?

Талита: Смотрю, не вернулся ли Ману.

Оливейра: Он вернется, жди больше. Лучше слушай: действие и результат на турнирах и состязаниях, когда всадник заставляет своего коня удариться грудью о грудь коня противника, -- не похоже ли то, что произойдет, на кризисное состояние во время тяжелой болезни?

Талита: Странно. Есть такое слово в испанском языке?

Оливейра: Какое ты имеешь в виду?

Талита: Что получается, когда всадник заставляет своего коня удариться грудью о коня соперника.

Оливейра: Да, во время турнира или состязания. Оно есть в словаре, че.

Талита: Кризис - тоже красивое слово. Жаль только, что обозначает печальное.

Хекрептен: Мне поставили пластиковую пломбу (Отходит от окна.).

Талита: Жуткая жарища. Ману говорил, что пошел за шляпой.

Оливейра: Этот принесет, жди.

Талита: Если ты не против, я брошу кулечек и вернусь к себе.

Оливейра: Вряд ли попадешь, а с другой стороны, как-то не по себе, что ты торчишь на адском морозе. Чувствуешь, у тебя на волосах и под носом сосульки?

Талита: Не чувствую. Сосульки, наверное, тоже кризисное состояние?

Оливейра: В некотором роде конечно, эти вещи при всем своем различии похожи, как мы с Ману, если призадуматься. Согласись, мы и ссоримся с Ману потому, что слишком похожи.

Талита: Да. Но иногда бывает довольно тяжело.

Хекрептен: (Вновь появляется в окне. Намазывает ломоть черного хлеба маслом.) Масло растаяло. В жару с маслом просто беда.

Оливейра: И самая страшная разница - в этом. Самая страшная. Два типа с одинаково черными волосами, с лицами типичных буэнос-айресских гуляк, одинаково презирающие почти одно и то же, и ты...

Талита: Ну, я... .

Оливейра: Не отмежевывайся. Это факт: ты в определенном смысле присоединяешься к нам обоим и тем самым увеличиваешь наше сходство и, следовательно, наше различие.

Талита: Мне не кажется, что я присоединяюсь к вам обоим.

Оливейра: Откуда ты знаешь? Как ты можешь знать? Вот ты у себя в комнате, живешь там, варишь-паришь, читаешь энциклопедию по самообразованию, вечером идешь в цирк, и тебе всегда кажется, что ты там, где находишься в данный момент. А ты никогда не обращала внимания на дверные ручки, на металлические пуговицы, на кусочки стекла? Все эти предметы и знаки? Предметы и знаки?

Талита: Иногда обращала.

Оливейра: Если бы обращала, то заметила бы, что повсюду и там, где ты меньше всего ждешь, множество изображений повторяют каждое твое движение. Знаешь, я ужасно чувствителен к этим идиотским вещам.

Хекрептен: Ну-ка, выпей молока, его уже пенкой затянуло. Почему вы всегда говорите о каких-то странных вещах?

Талита: Ты слишком серьезно относишься ко мне.

Оливейра: О, такие вещи не нам решать. Все имеет свой порядок, мы над ним не властны, и случается, нас донимает вовсе не самое серьезное. Я говорю тебе это в утешение. К примеру: я хотел выпить мате. А тут, пожалуйста, является эта и начинает варить кофе с молоком, хотя никто ее не просил. А в результате: если я его не выпью, то образуется пенка. В общем, ничего серьезного, а раздражает. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Талита: О да. Ты и в самом деле ужасно похож на Ману. Вы оба умеете так говорить про кофе с молоком, что в конце концов начинаешь думать, будто кофе с молоком и мате в действительности...

Оливейра: Вот именно, в действительности. Таким образом, мы можем вернуться к тому, о чем я говорил раньше. Разница между Ману и мною состоит в том, что мы почти одинаковые. А в этом случае мельчайшее различие подобно грандиозному катаклизму. Мы друзья? Да, конечно, но я бы ничуть не удивился, если бы... Обрати внимание: с тех пор как мы знакомы, я могу тебе это сказать потому, что ты и сама это знаешь, с тех пор как мы знакомы, мы только и делаем, что цепляем друг друга. Ему не хочется, чтобы я был таким, какой я есть, стоило мне взяться гвозди выпрямлять, он из этого целую историю раздул и тебя мимоходом запутал. Не нравится ему, что я такой, какой я есть, потому что в действительности многое из того, что приходит мне в голову, многое из того, что я делаю, как бы выскальзывает у него из-под носу. Он еще подумать об этом не успел, а это уже - бац! - готово. Бам-бам-бам, он выглядывает в окно, а я уже выпрямляю гвозди.


Хекрептен: Молоко стынет. Хочешь, я подогрею его, дорогой?


Талита: Я сейчас упаду в обморок.


Тревелер: Чуть-чуть в сторону, и она упадет вниз, а там ищи-свищи.

Талита: Лучше бы мне вернуться в комнату

Тревелер: Но сначала ты должна передать траву Оливейре.

Оливейра: Теперь уже не обязательно. Если она собирается бросать кулек в окно, то может и не бросать.


Тревелер: Тебя трудно понять, столько сил потрачено, а выходит, что тебе все равно, получишь ты мате или нет.

Оливейра: Минутная стрелка на месте не стоит, друг мой. В непрерывном пространстве - времени ты движешься со скоростью гусеницы. Подумай, сколько всего произошло с тех пор, как ты отправился за своей трухлявой шляпой. Цикл мате завершился безрезультатно, а между тем сюда шумно явилась верная Хекрептен, до зубов вооруженная множеством кулинарных затей. И теперь мы находимся в кофейно-молочном секторе - ничего не поделаешь.

Тревелер: Ну и доводы.

Оливейра: Это не доводы, это совершенные в своей объективности доказательства. Ты тяготеешь к тому, чтобы двигаться к непрерывности, как говорят физики, в то время как я чрезвычайно чувствителен к головокружительной прерывистости существования. В этот самый момент кофе с молоком вторгается, внедряется, владычествует, распространяется и оседает в сотнях тысяч очагов. А мате отброшен, спрятан, отменен. Временное владычество кофе с молоком распростерлось на данной части американского континента. Подумай, что это означает и что влечет за собой. Заботливые мамаши наставляют своих малолеток по части молочной диеты, сидя за столом возле кухни, и над столом - одни улыбки, а под столом - пинки и щипки до синяков. Кофе с молоком в это время дня означает перемены, означает, что рабочий день наконец-то близится к концу и пора подвести итоги всех добрых дел и получить за них все, что причитается, - это время мимолетных переговоров, задумок и предположений, которые шесть часов вечера - ужасный час, когда ключи гремят в замках и все галопом несутся к автобусу, - сразу сделают реальностью. В этот час почти никто не занимается любовью, этим занимаются до или после. В этот час все мысли о том, как бы принять душ (но примем мы его в пять часов), и люди начинают пережевывать планы на вечер и на ночь, другими словами, пойти на Паулияу Симгерман иди на Токо Тарантолу (пока еще не ясно, еще есть время подумать). Разве можно сравнить это с питьем мате? Я не говорю о мате, который пьется наспех или заодно с кофе на молоке, но о настоящем мате, который я так любил, который пьют в определенное время, в самую стужу. Этого, сдается мне, ты по-настоящему не понимаешь. (Пауза.) А хуже всего, что, по сути, мы еще и не начинали игры.

Талита: Как это? (Тянется за шляпой).

Тревелер: Не нервничай. Повернись тихонько и протяни руку, вот так. Погоди, я еще чуточку пододвину... Ну, что я говорил? Готово.


Талита: Ну вот, бросаю кулек Оливейре, и конец. Держите крепче доски, это не трудно.

Оливейра: Будешь бросать? Не попадешь, я уверен.

Тревелер: Пусть попробует. Но если кулек упадет не в комнату, а на мостовую, то как бы не угодить по башке этой дуре Гутуззо, этой мерзкой сове Гутуззо.

Оливейра: Ах, тебе она тоже не нравится. Очень рад, потому что я ее не выношу. А ты, Талита?

Талита: Я бы все-таки хотела бросить кулек.

Оливейра: Сейчас, сейчас, по-моему, ты слишком спешишь.

Тревелер: Оливейра прав, как бы не испортить все под конец, столько труда вложили.

Талита: Но мне ужасно жарко. И я хочу вернуться, Ману.

Тревелер: Ты не так далеко забралась, чтобы жаловаться. Можно подумать, ты шлешь мне письма из Мату-Гросу.


Оливейра: Не делай глупостей, спокойнее. Ты меня слышишь? Спокойнее.

Талита: Держи!

Оливейра: Спокойнее, ты свалишься!

Талита: Пускай! (Бросает кулек).


Тревелер: Великолепно! Превосходно, дорогая. Говоря яснее - невероятно! Вот и demostrandum.


Оливейра: Я тоже считаю, что яснее невероятно.

Тревелер: Ты можешь сделать одно из двух, продолжать двигаться вперед, что легче, и войти к Оливейре или пятиться назад, что труднее, но зато минуешь лестницы и не надо будет идти через улицу.

Оливейра: Ну чистые дети или психи.

Талита: Погодите, я передохну минутку, у меня, по-моему, голова кружится.


Тревелер: Настоящий кабальеро. Сразу видно, читал правила поведения в обществе профессора Майданы. Одним словом, граф. Не промахнись, Талита!

Оливейра: Это он от мороза. Отдохни немножко, Талита, и последний бросок. А на него внимания не обращай, известное дело, в мороз, перед тем как заснуть беспробудным сном, всегда бредят.


Оливейра: Как на корриде. Глядишь, Гутуззо вздумает принести ее.


Тревелер: Вернулась. Вернулась, вернулась.

Талита: Да. А как же иначе? Бросила ему кулек и вернулась, бросила ему кулек и вернулась, бросила...

Гутуззо: (Поднимается со стула.) Ну и спектакль устроили среди бела дня, да еще на глазах у детей.

Оливейра: А что в этом плохого?

Гутуззо: Светила тут голыми ногами на всю улицу, какой пример юным созданиям. Вы-то не знаете, но отсюда у нее все было видно, ну все до капельки, клянусь вам.






Талита: (Не поднимая головы) Сегодня странный вечер, Орасио. Очень и очень странный вечер. (Пауза.) Это животное вело себя совершенно необъяснимым образом: два раза ему удавалось произвести умножение, прежде чем успевали проделать трюк с валерьянкой. (Пауза.) Тревелер просто ошарашен и просил смотреть за котом во все глаза. Но сегодня кот дурак дураком, ему с трудом давалось сложение в пределах двадцати пяти, беда, да и только. (Пауза.) По-видимому, ему следует давать больше фосфоросодержащей пищи. (Пауза.) Надо сказать об этом директору. (Пауза.) Клоуны его ненавидят. На третьем круге он выпустил когти и вцепился в лицо одному из них. Директор наложил на них штраф в двойном размере. (Пауза.) За провокацию. (Пауза.) А знаешь, Орасио, я думаю, Ману прав.


Оливейра: Конечно, прав. И все равно он дурак, ты это знаешь прекрасно.

Талита: Не прекрасно, но знаю. (Пауза. Заводит кота.) Вернее, узнала, когда сидела верхом на доске. (Пауза.) Но вы-то прекрасно знаете, что я между вами посередке, как та штучка в весах, которая никто не помнит, как называется.

Оливейра: Ты наша нимфа Эгерия, наш медиумический мост. Когда ты с нами, мы с Ману впадаем в своего рода транс. (Пауза.) Даже Хекрептен заметила это и употребила именно это яркое выражение.

Талита: Может быть. Если хочешь знать, Ману просто не может приложить ума, что делать с тобою. Он любит тебя, как брата, я думаю, даже ты это понимаешь, и в то же время жалеет, что ты вернулся.

Оливейра: Незачем было встречать меня в порту. Я не слал ему открыток, че.

Талита: Он узнал от Хекрептен, она весь балкон уставила цветами. А Хекрептен узнала в министерстве (Заводит кота.).

Оливейра: Чертовщина какая-то. Когда мне сказали, что Хекрептен сообщили дипломатическим путем о моем возвращении, я понял, что мне остается одно: позволить этой бешеной телке кинуться мне в объятия. Такая самоотверженность с ее стороны, представляешь, просто Пенелопа какая-то. (Пауза.) С твоим мужем все так сложно, что у меня на душе кошки скребут. (Пауза.) А мне это... Одним словом, не знаю, почему бы тебе самой не решить эту проблему.

Талита: (Заводит кота) Мне кажется, что в этот раз только круглый дурак не догадался бы, что к чему.

Оливейра: Однако Ману -- это Ману, и он на следующий день идет к директору и добивается для меня работы. В тот самый момент, когда я вытирал скупые мужские слезы отрезом, который собирался продавать.

Талита: Ману хороший. Тебе не понять, какой он хороший.

Оливейра: Редкой доброты человек. Но позволь мне оставить в стороне то, чего мне никогда не понять и что, должно быть, именно так, как тебе кажется, и предположить: а может, Ману нравится играть с огнем? Чем не цирковое занятие. А у тебя, у тебя есть сообщники.

Талита: Сообщники?

Оливейра: Да, сообщники. (Пауза.) Во-первых, я, во-вторых, кое-кто еще, кого сейчас здесь нет. Ты сравнила себя со стрелкою весов, и если использовать этот прелестный образ, то сейчас ты уже не посредине, а начинаешь склоняться в одну сторону. И тебе надо было бы это понять.

Талита: Почему ты не уйдешь, Орасио? Почему не оставишь Ману в покое?


Оливейра: Я уже объяснял, что собирался заняться продажей отрезов, а этот дубина достал мне работу в цирке. Пойми, я сам гадости ему не сделаю, но все может выйти гораздо хуже. Все что угодно, любая глупость.

Талита: И все-таки ты остаешься, а Ману плохо спит.

Оливейра: Дай ему таблетку экванила, коли на то пошло (Берет кота - считальщика, укладывает его в корзину и, с корзиной, уходит.).






Талита: Мне приснился странный музей, Ману. Меня привели на выставку живописи в огромный, лежащий в руинах дворец… картины висели в головокружительной выси, как будто кто-то превратил в музей темницы Пиранези. Чтобы добраться до картин, приходилось карабкаться по сводам, цепляясь пальцами ног за лепнину, потом идти галереями, которые обрывались прямо в бушующее море, с волнами точно из свинца, потом пониматься по винтовым лестницам, чтобы наконец-то увидеть, но всегда плохо, всегда снизу или сбоку, увидеть картины, и на каждой - все то же белесое пятно, мучнистые или молочные сгустки, и так - до бесконечности. (Пауза.) А почему ты так плохо спишь, Ману?

Тревелер: Я, плохо? Откровенно говоря, вообще не сплю, всю ночь думал над "Liber penitentiali", издание Макробия Баска, которую в прошлый раз стянул у доктора Феты - воспользовался, что сестрица его зазевалась. Ну, разумеется, книгу ему я потом верну, она, наверное, стоит тысячи. Не что-нибудь, a "Liber penitentialis" - представляешь?

Талита: А что это такое? Первый раз с тех пор, как мы поженились, ты прячешь от меня то, что читаешь.

Тревелер: Можешь смотреть, сколько душе угодно, только сперва вымой руки. Я потому прячу, что книга ценная, а у тебя руки вечно в морковке или еще в чем-нибудь.

Талита: Не нужна мне твоя книга. Поди лучше отрежь утке голову, не люблю я этого дела, даже если она и мертвая.

Тревелер: Навахой, навахой кровожаднее, а заодно и поупражняюсь, глядишь, пригодится.

Талита: Нет. Вон тем ножом, он наточен.

Тревелер: Навахой.

Талита: Нет. Ножом.

Тревелер: А что касается моего плохого сна, то сама прекрасно знаешь, в чем дело.

Талита: Предположим, знаю. Но и ты знаешь, что проблемы тут никакой нет.

Тревелер: Проблемы - как нагревательный прибор примус - с ним всегда все в порядке до тех пор, пока не взорвется. Я бы сказал, что на свете есть проблемы с телеуправлением. Кажется, будто никакой проблемы нет, вот как сейчас, а дело в том, что часовой механизм поставлен на двенадцать часов завтрашнего дня. Тик-так, тик-так, все в порядке. Тик-так.

Талита: Беда в том, что заводишь этот часовой механизм ты своею собственной рукой.

Тревелер: И моя рука, мышка, тоже заведена на двенадцать часов завтрашнего дня. (Пауза.) А покуда мы живы и будем жить.


Талита: Тебе есть в чем меня упрекнуть?

Тревелер: На данный момент совершенно не в чем. А завтра в двенадцать, когда солнце будет в зените, посмотрим, если уж следовать избранному образу.

Талита: До чего ты похож на Орасио, невероятно, до чего похож.

Тревелер: Тик-так. Тик-так, тик-так.

Талита: Да, похож, он бы точно так же сказал тик-так и тоже все время изъяснялся бы образами. Интересно, оставите вы меня когда-нибудь в покое? Я тебе намеренно говорю, что ты похож на него, чтобы мы раз и навсегда покончили с этой глупостью. Не может быть, чтобы возвращение Орасио так все разом переменило. Я уже говорила вчера: я больше не могу, вы играете мною, как теннисным мячиком, этот с одной стороны бьет, тот -- с другой, нельзя так, Ману, нельзя…


Талита: Грубо (Перевязывает утку извлеченной из кармана белой ниткой).


Тревелер: (Поднимает Талиту на руки, наступает на утиную голову, чуть не падает, но удерживает равновесие.) Знаешь, я не стараюсь специально, не подставляю голову под молнию, но чувствую, что громоотвод тоже не защитит, поэтому я хожу себе, как обычно, с непокрытой головой, пока в один прекрасный день не пробьет двенадцать часов. (Укладывает Талиту на пол.) И только с той минуты, с того дня я снова все буду чувствовать, как прежде. (Расстегивает блузку, задирает юбку. Талита робко и недолго пытается сопротивляться) И это не из-за Орасио, мышка, не только из-за Орасио, хотя он и стал своего рода вестником. Не появись он, может, со мной случилось бы что-нибудь другое, но в том же духе. Может, я бы прочитал какую-нибудь книгу и она раскабалила бы меня, а может, влюбился бы в другую женщину... (Талита постанывает) Знаешь, есть в жизни тайные закоулки, неожиданно на свет вылезает такое, о чем мы и не подозревали, и разом все приходит в кризис. Ты должна это понять. Ты должна это понять. Ты должна это понять (Тяжело дыша, отваливается на спину. Достает из кармана сигарету, закуривает.)


Талита: (Поправляет одежду, усаживается по - турецки.) Так, значит, ты на самом деле считаешь, будто он меня добивается и что...

Орасио: Ничего он тебя не добивается, Орасио на тебя плевать хотел. Не обижайся, я-то знаю, какая ты замечательная, и всегда буду ревновать всех, кто только посмотрит на тебя или заговорит с тобой. Может, Орасио и положил на тебя глаз, но - считай меня сумасшедшим - я все равно повторю еще и еще раз: ему до тебя дела нет, а потому мне нечего беспокоиться. Тут совсем другое. Дьявольски другое, черт побери! (Пауза.) И если бы он сейчас был тут, он бы тоже не понял. Но прекрасно знал бы, что совсем другое. (Пауза.) Невероятно, но, когда он с нами, кажется, будто перегородки рушатся, тысячи разных вещей катятся к чертовой матери, а небо становится сказочно прекрасным, вот эта хлебница оказывается полна звезд, так что можешь снять с них шкурку и уписывай за обе щеки, и утка - уже не утка, а сам лебедь Лоэнгрина, а когда его нет...


Гутуззо: Не помешаю? Может, вы говорите тут о чем своем, я не люблю соваться, куда меня не зовут.

Талита: Смелее, входите смелее, сеньора, и посмотрите, какая прелестная птица.

Гутуззо: Просто чудо! Я всегда говорю: утка пожестче, но у нее свой особый вкус.

Талита: Ману наступил на нее, так что она будет мягкой, как масло, клянусь вам.

Тревелер: Распишись под клятвой (Поднимается, уходит).


Гутуззо: Так я возьму утку? Она вам уже не нужна?

Талита: (Думая о чем - то своем) Да, да, конечно, сеньора.






Магнитофон: Это - я, а я - он. Мы с ним, но я - это я, прежде всего - я и буду отстаивать свое "я" до последнего. Аталия - это я. Ego. Я. Аргентинка, с дипломом, та еще штучка, порою хорошенькая, большие темные глаза, я. Аталия Доноси, я, До-но-си. До, но си. С одной стороны - "до", но с другой, оказывается, - "си". Смешно.

Талита: Ну и голос! Совсем не мой. Фальшивый и напряженный: "Это - я, а я - он. Мы с ним, но я - это я, прежде всего - я, и буду отстаивать свое "я" до последнего..." (Пауза.) Аппарат бесподобный, но чтобы думать вслух - не годится, а может, надо привыкнуть. (Пауза.) Магический глаз и вправду магический, зеленые черточки мерцают, сокращаются, одноглазый кот уставился на меня. Лучше бы прикрыть его картонкой. (REWIND).

Оливейра: …у склона Холма - хотя этот Холм не имеет склона, а начинался сразу, так что не поймешь, Холм это уже или еще нет… потому лучше сказать у Холма, - в квартале низеньких домиков и драчливых ребятишек все расспросы не приводят ни к чему, они разбиваются о широкие улыбки женщин, которые и хотели бы помочь, да не в курсе: люди переезжали с квартиры на квартиру, сеньор, здесь все так изменилось, может, вам в полицию сходить, может, там кто-то что-то знает. (Пауза.) А у меня не было времени ходить узнавать, судно вот-вот отправлялось.

Магнитофон: Магический глаз и вправду магический, зеленые черточки мер...

Талита: Будь он магический, мой голос сказал бы: "Магический глаз играет в прятки, красные черточки..." Слишком гулко, надо микрофон поставить поближе, а громкость убрать.

Магнитофон: Это - я, а я - он…

Талита: А если по правде, то я - дурная пародия на фолкнеровский персонаж. Прост в обращении. Интересно, он диктует на магнитофон или виски служит ему вместо ленты? А как правильно: диктофон или магнитофон? Орасио говорит "магнитофон". Он просто поразился, увидев аппарат. Он сказал: "Какой магнитофон, че". А в инструкции сказано "диктофон". Эти-то, в "Каса Америка", должны знать. Вот загадка: почему Ману покупает все, даже ботинки, в "Каса Америка"? Прямо-таки навязчивая идея, глупость какая-то. (REWIND.) Ну-ка, это забавно?..

Магнитофон: ...фолкнеровский персонаж. Легок в обращении. (СТОП.)

Оливейра: Она вышла из-за вентилятора, Мага. Что-то несла в руке, волоча по полу, и почти тут же повернулась спиной. Я подумал тогда,- верно, это одна из тех птиц, что обитают в первом классе, а на грязную и вонючую палубу спускаются в поисках так называемого жизненного опыта или чего-нибудь в этом роде. (Пауза.) Она была похожа на Магу, совершенно очевидно… Сердце вдруг перестало биться…

Талита: Не так уж и забавно слушать себя снова и снова. Все это, наверное, съедает время, время, время. Все это, наверное, съедает время. (REWIND.) Ну-ка, может, голос стал естественнее?..

Магнитофон: ...мя, время, время. Все это, наверное...

Талита: Тот же самый, как у простуженной карлицы. (Пауза.) А управляюсь я с ним хорошо. Ману просто поразится, он не верит, что я умею обращаться с аппаратами. (Пауза.) На меня, аптекаршу, Орасио и не посмотрел бы, он смотрит на человека так, как пюре проходит сквозь сито: жидкая паста, раз! - и она уже в кастрюле, ешь - не хочу.

Оливейра: Неподконтрольное желание вырвало ее вдруг из глубин так называемого подсознания и спроецировало на первую попавшуюся женскую фигуру, что оказалась со мной на одном судне. До тех пор я полагал, будто могу позволить себе роскошь меланхолически вспоминать кое-какие вещи, в нужный момент и в подходящей обстановке вызывать в памяти кое-какие случаи и ставить на них точку… с тем же спокойствием, с каким притушиваю в пепельнице окурок.

Талита: (Закуривает) Rewind? Нет, продолжим, только свет погасим. Будем говорить от третьего лица, может... Итак, Талита Доноси гасит свет, и ничего вокруг, только магический глазок с красными черточками (вдруг на записи получится с зелеными или с фиолетовыми) и огонек сигареты. (Пауза.) Жарко, Ману все еще не вернулся из Сан-Исидро, а уже половина двенадцатого.

Оливейра: Талита. Вот, когда Тревелер познакомил меня с Талитой - такой смешной с этим ее котом в корзине, а лицо -- то ласковое, а то, как у Алиды Вали… Я… сам… Сам!.. из своей собственной памяти, где все было так удобно разложено по полочкам, сам вырвал призрак, способный переселиться и дополнить другое тело и другое лицо, которое смотрит на меня тем взглядом, который, который ушел… Ушел навсегда. Казалось.

Талита: Комната у Орасио с Хекрептен почему-то меньше похожа на гостиничную, чем наша. Дура я, дура, она такая гостиничная, что там, наверное, даже у каждого таракана номер на спинке проставлен, да еще приходится терпеть по соседству дона Бунче с его туберкулезниками ценою в двадцать песо за посещение, хромоногими и эпилептиками. А внизу - тайный дом свиданий, служанка фальшивит-распевает танго. (REWIND.) Много наговорила, перематывать полминуты, не меньше. Лента перематывается назад во времени, Ману с удовольствием поговорил бы на эту тему.

Магнитофон: ...номер на спинке проставлен....

Талита: Еще дальше. (REWIND.) Вот…

Магнитофон: ...Орасио за столиком перед зеленой свечой... (СТОП.)

Талита: Столик, столик. (Пауза.) К чему говорить "столик", если ты - аптекарша? Какие выкрутасы! (Пауза.) Столик! (Пауза.) Нашла, куда приложить свою нежность! (Пауза.) Ну ладно, Талита. Хватит глупить. (REWIND.) Все, вот-вот лента выскочит. (Пауза.) Недостаток этой машинки в том, что надо рассчитывать хорошенько, потому что если лента выскочит, то вставить ее обратно полминуты, не меньше. (СТОП.) В самый раз, два сантиметра осталось. (Пауза.) Что я там говорила вначале? Не помню уже, но голос получился, как у перепуганной мышки, ну конечно, страх перед микрофоном. (Пауза.) Ну-ка, поставим громкость 5 1/2, чтобы слышно было как следует.

Магнитофон: Это - я, а я - он. Мы с ним, но я - это я, прежде все...".

Талита: Ну зачем говорить это? Я - это я, а я - он. И вдруг - про столик, конечно, зло берет!

Магнитофон: Я - это я, а я - он. Я - это я, а я - он.

Талита: Вот что. Я думаю о Ману и об Орасио одновременно. Ощущение, будто во мне поселился кто-то другой, становится все сильнее. Думаю о Ману и об Орасио одновременно. Думаю о Ману и об Орасио одновременно. Думаю о Ману и об Орасио одновременно… Вот и наступило время, которое можно сравнить с пустырем, замусоренным искореженными консервными банками, гвоздями, на которые можно напороться ногой, и грязные лужи там и тут, лоскутья, зацепившиеся за колючки репейников, и ночной цирк, где Орасио и Ману, и они смотрят на меня и друг на друга, а кот чем дальше, тем все глупее или, наоборот, гениальнее: решает задачки на счет под рев взбесившейся публики…


Оливейра: А как легко выстроить подходящую схемку, навести порядок в мыслях и в жизни, организовать гармонию. (Пауза.) Достаточно обычного лицемерия, достаточно возвести прошлое в ранг жизненного опыта, извлечь толк из морщин на лице и бывалого вида, с каким я научился улыбаться или молчать за более чем сорок лет жизни. (Пауза.) И вот уже ты надеваешь синий костюм, тщательно расчесываешь серебряные виски и появляешься на выставке живописи или входишь в "Саде" или в "Ричмонд", примирившись со всем светом. (Пауза.) Сдержанный скептицизм, вид человека, возвратившегося издалека, благочинное вступление в зрелость, в брак и на путь отеческих поучений за обедом или над дневником с неудовлетворительными отметками. (Пауза.) "Я тебе говорю, потому что я жизнь прожил. (Пауза.) Уж я-то поездил по свету. (Пауза.) Когда я был мальчишкой… Они все, как одна, одинаковые, я тебе говорю. (Пауза.) Я тебе говорю по опыту, сынок. Ты еще не знаешь жизни"…

Талита: (Играет в "классики") А потом возвращение домой пешком, с заходом в пивные, чтобы Ману с Орасио выпили по кружке, не переставая говорить и говорить ни о чем, а я сквозь жару, дым и усталость слушаю их. Я - это я, а я - он. Я сказала это не задумываясь, а потому это значит гораздо больше, чем продуманное, ибо пришло оттуда, где слова, точно психи в больнице, грозные и нелепые существа, живут своей собственной, отдельной жизнью и вдруг вылетают, и никому их не удержать: я - это я, а я - он, и он - это не Ману, он - это Орасио. Тайный нападающий, тень, прячущаяся в тени ночной комнаты, огонек сигареты, медленно обрисовывающий очертания бессонницы.

Оливейра: Что же - так и оставаться, точно ступица в колесе, на перепутье? К чему тогда знать или думать, будто знаешь, что всякий путь - ложен, если не идти по нему с единственной целью - быть в пути? Мы не Будды, че, у нас тут нет деревьев, под которыми можно рассесться в позе лотоса. Не успеешь: полицейский тут как тут, и, будьте добры, штраф.

Талита: (Играет в "классики") Ману сказал тогда: "Орасио на тебя плевать хотел". Это было обидно, но успокаивало. Ману сказал еще, что, может, Орасио и положил на меня глаз (да нет, ничего подобного, он никогда ни на что такое даже не намекал).

Оливейра: Мага перестала быть утраченным объектом! (Пауза.) Талита! (Пауза.) ТАЛИТА! (Пауза.) Глупо, глупо страдать. (Пауза.) Интересно, Берт Трепа все еще играет на рояле?

Талита: (Играет в "классики") Если я для него ничто, зачем тогда сидеть все время там, в глубине комнаты, и курить или читать так, словно я - это я, а я - он, словно я ему зачем-то нужна, вот именно, словно зачем-то нужна, и так повиснуть на мне издали, так высасывать из меня душу, отчаянно чего-то добиваться, как будто что-то увидишь лучше, как будто сам станешь лучше. А значит, тогда не я - это я, а я - он. Значит, тогда наоборот: я - он, поскольку я - это я.


Оливейра: А почему тебе вздумалось играть в классики?

Талита: Ты прав, почему вдруг? Мне никогда не нравилась эта игра. Только не строй, пожалуйста, своих теорий, я ничей не зомби.

Оливейра: Нет никакой необходимости так кричать.

Талита: (Шепотом) Ничей. Просто увидела классики у входа, и камешек там лежал... Поиграла и ушла.

Оливейра: Ты проиграла на третьей клетке. (Пауза.) С Магой было бы то же самое, у нее совсем нет упорства и никакого чувства расстояния, время разлетается вдребезги у нее в руках, она натыкается на все на свете. Благодаря чему, замечу кстати, с поразительным совершенством разоблачает мнимое совершенство других.

Оливейра: Ману спит?

Талита: Да, ему приснился страшный сон, он кричал: какой-то галстук потерял.

Оливейра: Сегодня у нас ночь больших откровений.

Талита: Очень больших. Раньше Мага была просто именем, а теперь у нее есть лицо. Но кажется, она пока еще ошибается в цвете одежды.

Оливейра: Одежда - дело десятое, поди знай, что на ней будет, когда я ее снова увижу. Может, окажется голой или с ребенком на руках и будет петь ему "Les amants du Havre" - песенка такая, ты ее не знаешь.

Талита: А вот и ошибаешься, ее часто передавали по радиостанции "Бельграно". Ля-ля-ля, ля-ля-ля...


Оливейра: Здесь единственное прохладное место. Я, наверное, поставлю здесь раскладушку (Укладывается на пол, на рисунок мелом).

Талита: Ты побледнел от холода. Встань, мне не нравится, что ты тут. (Пауза.) Встань, Орасио, я не хочу, чтобы ты здесь оставался.

Оливейра: (Яростный взгляд) Ты... любительница сыграть в классики… жалеешь меня?!


Талита: Пойдем к нам. (Пауза.) Захвати бутылку, нальешь мне немножко.

Оливейра: Oui madame, bien sur madame… (Поднимается.)

Талита: Наконец-то заговорил по-французски. А мы с Ману решили, что ты дал обет. Никогда...

Оливейра: Assez. Tu m'as eu, petite, Celine avail raison, tu croit encule d'un centimetre et on 1'est deja de plusieurs metres. (Пауза.) Ты своего добилась, малышка. Селин прав, ты думаешь, что уступил всего на сантиметр, а у тебя, оказывается, целый метр оттяпали.


Оливейра: Как знать, как знать, может, и не ты сейчас выплюнула в меня столько жалости. (Пауза.) Как знать, может, на самом-то деле надо плакать от любви и наплакать пять тазов слез. (Пауза.) Или чтоб тебе их наплакали, ведь их уже льют, эти слезы. (Улыбается.)






Тревелер: Четыре часа утра, Талита. Что случилось?

Талита: Выпьешь вина?

Тревелер: Нет. Что случилось?

Талита: Орасио сегодня видел Магу. Во дворе, два часа назад, когда ты дежурил.

Тревелер: А.

Талита: Магой была я. Не знаю, понимаешь ты или нет.

Тревелер: Пожалуй, да.

Талита: Это должно было случиться. (Пауза.) Одно странно: почему он так удивился своей ошибке.

Тревелер: Ты же знаешь, какой он, Орасио: сам кашу заварит и смотрит с таким видом, с каким щенок пялится на собственные какашки.


Талита: Мне кажется, с ним уже было такое в день, когда мы встречали его. (Пауза.) Трудно объяснить, он ведь даже не взглянул на меня, и вы оба вышвырнули меня, как собачку, да вдобавок с котом под мышкой. (Пауза.) Он спутал меня с Магой! (Пауза.) Он был в отчаянии, Ману, страшно было видеть, каким спокойным он казался, а на самом деле... Я играла в "классики", он спустился ко мне, просто кошмар.

Тревелер: Значит, он спустился к тебе, ну что ж.

Талита: Это совсем не то. Дело не в том, что он спустился. Мы разговаривали, но мне все время казалось, будто Орасио находится совсем в другом месте и разговаривает с другой женщиной, ну, скажем, с утонувшей женщиной. Мне только теперь это в голову пришло, Орасио никогда не говорил, что Мага утонула в реке.

Тревелер: Она и не тонула. Я уверен, хотя, разумеется, не имею об этом ни малейшего понятия. Но достаточно знать Орасио.

Талита: Он думает, что она умерла, Ману, и в то же время чувствует ее рядом, и сегодня ночью ею была я. Он сказал, что видел ее на судне, и под мостом у авениды Сан-Мартин... Он разговаривает не так, как во время галлюцинаций, и не старается, чтобы ему верили. Он разговаривает, и все, и это -- на самом деле, это - есть. Я испугалась и что-то, уж не помню что, сказала, он так посмотрел на меня, как будто смотрел не на меня, а на ту, другую. А я вовсе не зомби, Ману, я не хочу быть ничьим зомби.


Тревелер: На мозгах у нас короста…

Талита: Что?

Тревелер: Ничего. Так, значит, он, бедный-несчастный, испугался, не убил ли он ее, смешно слушать. (Пауза.) Он так и сказал? Трудно поверить, сама знаешь, какой он гордый.

Талита: Да нет, не так, - сказала Талита, (Отбирает у Тревелера сигарету и Жадно затягивается, как в немом кинокадре.) Мне кажется, страх, который он испытывает, - вроде последнего прибежища… это как перила, за которые цепляются перед тем, как броситься вниз. Он так был рад, что испытал страх сегодня, я знаю, он был рад.

Тревелер: Этого даже сеньора Гутузза не поняла бы, уверяю тебя. И мне приходится напрягать все мои мыслительные способности, потому что твое заявление насчет радостного страха, согласись, старуха, переварить трудно.


Оливейра: Подойди поближе, Мага, отсюда ты так похожа, что имя вполне можно заменить.

Талита: Отползай назад. Осторожно отползай назад, прошу тебя, Орасио!

Оливейра: Никак нельзя, жара страшная, а твой муж царапается в дверь так, что страх берет. Как говорится, стечение неблагоприятных обстоятельств. А ты не беспокойся, найди камешек и поупражняйся, как знать, может, когда-нибудь...

Тревелер: (Уже на верху лестницы) Беда с тобой, ты что, хочешь, чтобы нас выкинули с работы? (Проникает в окно.)

Оливейра: (Талите) Наставляет на путь истинный. Он всегда мне был отцом родным.

Талита: Отползай назад, пожалуйста. Где же Хекрептен?

Оливейра: Нет больше Хекрептен?

Талита: Как нет?

Оливейра: Откуда мне знать?


Оливейра: (Радостно) Послушай своего мужа, видно, попал ногой в воду. Убежден: лицо у него опутано нитками, и он не знает, что делать. Моя защита сработала!

Голос Тревелер: Мать твою... Где здесь зажинается свет, черт тебя подери?!

Оливейра: Пока еще не упал (Делает неосторожное движение, доска приходит в движение).

Талита: Не шевелись!


Оливейра: (Оглядывается на Тревелера) Вот это по мне, че. Одни на ринге, как мужчина с мужчиной.

Тревелер: Наклал я на тебя. В тапке вода хлюпает, ничего нет на свете противнее.

Оливейра: В битве на Канча-Раяда все случилось, наверное, так же неожиданно. И запомни: я не собираюсь уступать преимуществ своей позиции. Скажи спасибо, что я с тобой разговариваю, а не должен бы. Я тоже ходил обучался стрельбе, братец.


Тревелер: Ну, вот. Может, объяснишь мне все-таки, что за бардак?

Оливейра: Довольно трудно объяснить, че. Разговаривать, сам знаешь...

Тревелер: Ты чего только не придумаешь, лишь бы поговорить! Если тебе не удается для этого усадить нас обоих верхом на доску при сорока пяти градусах в тени, то суешь меня в таз с водой и опутываешь мерзкими нитками.

Оливейра: (Смеется) Однако наше положение всегда симметрично. Как два близнеца на качелях или будто перед зеркалом. Заметил, Doppelganger?


Тревелер: Совершенно чокнутый! Ты - чокнутый, и думать нечего. Надо же вообразить, будто я...

Оливейра: Оставь в покое слово "воображение". Просто обрати внимание, что я принял меры предосторожности, а ты пришел. Не кто-нибудь. А ты. В четыре часа утра.

Тревелер: Талита сказала мне, я подумал, что... А ты что и правда решил, будто...?

Оливейра: А может, без этого не обойтись, Ману. Тебе кажется, будто ты встал, чтобы пойти успокоить меня, поддержать. Если бы я спал, ты вошел бы безо всякого, как любой может подойти к зеркалу просто так, разумеется, подходишь спокойненько к зеркалу с булавкой в руке и втыкаешь ее, только вместо булавки ты бы держал в руке то, что носишь вон там, в кармане пижамы.

Тревелер: Я ношу его всегда, че. Что за детский сад? А ты ходишь невооруженный потому, что не соображаешь…

Оливейра: (К ужасу Талиты усаживается на доске и машет ей рукой) Так вот, все, что я думаю на этот счет, очень мало значит в сравнении с тем, что должно быть на самом деле, нравится нам это или не нравится. Вот уже некоторое время мы с тобой как тот пес, что крутится на месте, пытаясь укусить себя за хвост. Нельзя сказать, что мы ненавидим друг друга, наоборот. Просто нас с тобой использовали в игре, мы с тобой вроде белой пешки и черной пешки. Как, скажем, в игре: одна из двух сторон непременно должна одержать верх.

Тревелер: Я не испытываю к тебе ненависти. Просто ты загнал меня в угол и я не знаю, что делать.

Оливейра: Внесем поправку: ты встретил меня в порту вроде как перемирием, белым флагом, этим печальным призывом забыть все. Я тоже не питаю к тебе ненависти, брат, но я говорю тебе правду в глаза, а ты называешь это загонять в угол.

Тревелер: Я жив. А за то, что живешь, я полагаю, надо расплачиваться. А ты платить не хочешь. И никогда не хотел. Эдакий катар-экзистенциалист в чистом виде. Или Цезарь, или никто - у тебя радикальный подход к делу. Думаешь, я по-своему не восхищаюсь тобой? (Пауза.) Думаешь, твое самоубийство, случись такое, не вызвало бы у меня восхищения? (Пауза.) Подлинный Doppelganger - ты, потому что ты, похоже, бесплотен, ты - сгусток воли, принявший вид флюгера, что там, наверху. Хочу это, хочу то, хочу север, хочу юг -- и все сразу, хочу Магу, хочу Талиту, и вот - сеньор на минуточку спускается вниз и там целует жену лучшего своего друга. А все потому, что у него смешалась реальность и воспоминания совершенно не по - эвклидовски…

Оливейра: Я ждал тебя все это время. Сам понимаешь, я не мог дать себя прирезать за здорово живешь. Каждый сам знает, как ему поступать, Ману. А если ты хочешь объяснений насчет того, что произошло внизу... скажу одно: это совершенно не то, ты сам прекрасно знаешь. Ты знаешь это, Doppelganger. Для тебя этот поцелуй ровным счетом ничего не значит и для нее тоже. В конце концов, все дело в вас самих.


Тревелер: Забеспокоились всерьез. Откроем? Это, наверное, Овехеро.

Оливейра: Что до меня...

Тревелер: Он собирается сделать тебе укол, видно, Талита позвонила в психушку.

Оливейра: Беда с этими женщинами. Видишь, вон там стоит около классиков такая скромница из скромниц... Нет, лучше не открывай, Ману, нам и вдвоем хорошо.


Оливейра: Представляешь, они хотят, чтобы ты выглянул.

Тревелер: Может, выглянуть на секунду, не больше. Я могу пролезть под нитками.

Оливейра: Какая чушь. Это последняя линия обороны, если ты ее прорвешь, мы встретимся в инфайтинге.

Тревелер: Ладно, продолжай городить пустые слова.

Оливейра: Они не пустые. Если ты хочешь подойти поближе, тебе не надо просить у меня позволения. По-моему, ясно.



Тревелер: Ты мне клянешься, что не бросишься вниз?

Оливейра: Ну вот. Раскрыл свои карты. И Мага внизу думает то же самое. А я-то считал, что вы меня чуть-чуть знаете.

Тревелер: Это не Мага. Ты прекрасно знаешь, что это не Мага.

Оливейра: Это не Мага. Я прекрасно знаю, что это не Мага. И что ты - знаменосец, поборник капитуляции и возвращения к домашнему очагу и к порядку. Мне становится жаль тебя, старик.

Тревелер: Забудь про меня. Я хочу одного: дай мне слово, что не натворишь глупостей.

Оливейра: Обрати внимание: если я брошусь, - то упаду прямо на Небо.


Тревелер: Послушай, если ты не двинешься в обратном направлении, я вынужден буду открыть им дверь, а это хуже.

Оливейра: Мне все равно, пусть входят, войти - это одно, а подойти сюда - совсем другое.

Тревелер: Хочешь сказать, если тебя попробуют схватить - бросишься?

Оливейра: Возможно, там, на твоей стороне, это означает именно такое.

Тревелер: (Делает движение вдоль доски навстречу Оливейре) Послушай, тебе не кажется, что это просто кошмар какой-то? Они подумают, что ты и вправду сумасшедший и что я на самом деле хотел убить тебя.


Оливейра: Не ломай больше голову. Зачем искать объяснений, старик? Единственная кардинальная разница между нами в этот момент состоит в том, что я -- один. А потому лучше тебе спуститься к своим и продолжим разговор как добрые Друзья. А часов в восемь я думаю вернуться, Хекрептен ждет меня не дождется, и пончиков нажарила, и мате заварила.

Тревелер: Ты не один, Орасио. Тебе хочется быть одному из чистого тщеславия, выглядеть этаким буэнос - айресским Мальдорором. Ты говорил -- Doppelganger, не так ли? И пожалуйста, на самом деле другой человек следует твоим поступкам, и он такой же, как и ты, хотя находится по ту сторону проклятых ниток.

Оливейра: Жаль, что у тебя такое упрощенное представление о тщеславии. В этом-то все и дело: составить себе представление, чего бы это ни стоило. А ты способен хоть на секунду допустить мысль, что все, может быть, и не так?

Тревелер: Представь, что допускал. Но ты все равно сидишь на доске и раскачиваешься.

Оливейра: Если бы ты на самом деле допустил, что все не так, если бы ты и вправду способен был добраться до сердцевины проблемы... Никто не просит тебя отрицать того, что ты видишь, однако ты даже пальцем не пошевельнул...

Тревелер: Если бы так просто, если бы только и было что эти дурацкие нитки по всей комнате... Ты-то пошевельнул пальцем, но погляди, что из этого вышло.

Оливейра: А что плохого, че? Сидим себе, вдыхаем сказочную утреннюю свежесть. А внизу все гуляют по двору, просто замечательно, сами того не подозревая, занимаются зарядкой. И сеньора Гутузза. И твоя жена, а уж она - то - сама леность. Да и ты сам, виданное ли дело: ни свет ни заря, а ты уже на ногах и в полной боевой готовности. И когда я говорю: в полной боевой готовности, ты понимаешь, что я имею в виду?

Тревелер: А я, старик, думаю, не наоборот ли все?

Оливейра: О, это слишком просто, такое бывает только в фантастических рассказах из популярных антологий. Если бы ты был способен видеть оборотную сторону вещей, ты бы, может, и захотел отсюда уйти. Если бы ты мог выйти за пределы территории, скажем, так: перейти из первой клеточки во вторую или из второй в третью... Это так трудно, Doppelganger, я всю ночь напролет бросал окурки, а попадал только в восьмую клетку, и никуда больше. Нам бы всем хотелось тысячелетнего царства, некой Аркадии, где, возможно, счастья было бы еще меньше, чем здесь, потому что дело не в счастье, Doppelganger, там по крайней мере не было бы этой подлой игры в подмену, которой мы занимаемся пятьдесят или шестьдесят лет, там можно было бы протянуть друг другу руку, а не повторять этот жест из страха или затем, чтобы узнать, не сжимает ли тот, другой, в ладони нож. Что же касается подмен, то меня ничуть не удивляет, что мы с тобой -- одно и то же, одинаковы, только ты по одну, а я - по другую сторону. А поскольку ты говоришь, что я тщеславен, то, сдается мне, я выбрал лучшую сторону, но как знать, Ману. Ясно только одно: на той стороне, где ты, я не могу находиться, там у меня все лопается прямо в руках, с ума можно сойти, если бы с ума сойти было так просто. Ты -- в гармонии с территорией и не хочешь понять моих метаний: вот я предпринимаю усилие, со мной что-то происходит, и тогда гены, пять тысяч лет копившиеся для того, чтобы погубить меня, отбрасывают меня назад, и я снова оказываюсь на территории и барахтаюсь там две недели, два года, пятнадцать лет... В один прекрасный день я сую палец в привычку, и просто невероятно, но палец увязает в привычке, проходит насквозь и вылезает с другой стороны, кажется: вот-вот доберусь наконец до последней клеточки, но тут женщина топится, на тебе, или со мной случается приступ, приступ никому не нужного сострадания, ох уж это сострадание... Я говорил тебе о подменах? Какая мерзость, Ману. (Пауза.) Почитай у Достоевского про эти самые подмены. И вот пять тысяч лет снова тянут меня назад, и надо опять начинать все сызнова. И потому я сожалею, что ты мой Doppelganger, я все время только и делаю, что мечусь с твоей территории на свою, и после очередной злополучной перебежки, оказавшись на своей, я гляжу на тебя, и ты представляешься мне моей оболочкой, которая осталась там и смотрит на меня с жалостью, и мне кажется, что это пять тысяч лет человеческого существования, сбившиеся в теле ростом в метр семьдесят, смотрят на ничтожного паяца, пожелавшего выпрыгнуть из своей клеточки. Вот так.


Тревелер: (Стучащим) Перестаньте нервы мотать!

Оливейра: Ты настоящий человек, брат.

Тревелер: И все-таки, ты не станешь отрицать, что на этот раз дал осечку. Переподмены оболочек и прочие штучки-дрючки - все это хорошо, но за твою милую шутку мы заплатим местом, и больше всего мне жаль Талиту. Ты можешь сколько душе угодно говорить тут про Магу, но свою жену кормлю я.


Оливейра: Ты глубоко прав. Иногда забываешь обо всем на свете, не говоря уж о месте. Прости меня, Ману, вот уж чего не хотел, так это чтобы вы с Магой...

Тревелер: Кстати, зачем ты называешь ее Магой? Не лги, Орасио.

Оливейра: Я знаю, что это Талита, но недавно она была Магой. Их две, как и мы с тобой.

Тревелер: Это называется сумасшествие.

Оливейра: Все на свете как-нибудь называется, надо только подобрать название.

Тревелер: Я ухожу.

Оливейра: Так будет лучше, лучше тебе уйти, а я отсюда буду разговаривать с тобой и с остальными. Лучше тебе уйти и не унижаться, как ты унижаешься, а я объясню тебе прямо и ясно, что будет, ты же обожаешь объяснения, ты - истинное дитя этих пяти тысяч лет. Если ты, поддавшись чувству дружбы и диагнозу, который мне поставил, бросишься на меня, я уклонюсь - не знаю, помнишь ли ты еще, как мы мальчишками на улице Анчорена упражнялись в дзюдо, - а ты продолжишь свою траекторию, слетишь и шлепнешься на четвертую клетку, так что только мокрое место останется, но это в лучшем случае, потому что скорее всего ты упадешь не дальше второй. (Пауза.) Ступай во двор, Талита ужасно беспокоится.


Тревелер: Оставьте его в покое. Скоро он будет в полном порядке. Его надо оставить одного, сколько можно донимать человека?


Оливейра: А может быть, - единственный возможный способ уйти от территории - это влезть в нее по самую макушку? (Пауза.) Стоит мне еще раз подумать об этом и мне представится человек, ведущий под руку старуху по лестнице на верх. (Пауза.) Как знать, как знать, может, я был у самого края, да остановился, может, там-то и был ход. (Пауза.) Ману бы его нашел, я уверен, дурак-то он дурак, этот Ману, но искать никогда не ищет, а я - наоборот...

Гутуззо: Эй, Оливейра, может, спуститесь выпить чашечку кофе?

Талита: Перестаньте валять дурака!

Оливейра: (Раскачиваясь на доске) Ай-ай-ай, я думал, фармацевтички гораздо воспитаннее.

Тревелер: (Оливейре) Представляешь? Она была просто великолепна.

Оливейра: Пожертвовала собой ради меня, сеньора Гутуззо не простит ее даже на смертном одре.

Талита: Ну и пускай, подумаешь. (Садится за стол, пьет вино из горлышка.)


Гутуззо: Да, именно, жизнь борьба.

НОВОСТИ   ОБ АВТОРЕ   ТЕКСТЫ   ФОТО   ПРЕССА   ПАРАРЕАЛИЗМ      English version  /  Русская версия