Семь слов. Соглядатая (По роману В.В. Набокова "Соглядатай") - Пьессы

Главная / Пьесы / Семь слов. Соглядатая (По роману В.В. Набокова "Соглядатай")

Александр Строганов

Семь слов

Соглядатая

По роману В.В. Набокова "Соглядатай"

Почему становится страшно, когда, обернувшись, видишь на свежем снегу свои следы?

А. Д. Синявский.

Действующие лица

Первый
Второй, Смуров
Евгения Евгеньевна
Варвара Евгеньевна
Марианна Николаевна
Вайншток
Филипп Иннокентьевич Хрущов
Роман Богданович
Мухин
Дядя Паша
Гретхен
Матильда
Старушка
Кашмарин
Мальчики

Карэну Нерсисяну

Действие первое

1930 год.

Берлин.

Не тот отельный, бледно утренний, волновавший его душу при случайном запахе угля или бензинового перегара, при дрожи оконных стекол, разбуженных грузовиком. Другой Берлин. Берлин одинокого человека, распрощавшегося с детством и его знаками.

Осенний Берлин.

Проливной дождь за окном.

Никаких более звуков извне.

Дождь.

Действующие, лица, что появляются с улицы, несут на себе его приметы.

Просторное помещение, где будет происходить действие, соединенное с другими помещениями, которые мы никогда так и не увидим, есть именно просторное помещение.

Не гостиная, не спальня, не кабинет. И то, и другое, и третье, а, может быть, что-нибудь еще. Просторное помещение, в коем все, кажется, - обыденно и просто.

И персонаж, в сущности один, одинокий человек в неуютном просторном помещении.

Соглядатай. Которого нет.

"Есть только тысячи зеркал, которые меня отражают".

Соглядатай.

Больше никого.

Не нужно обращать внимания на других. Не будь соглядатая, их не было бы.

Соглядатай.

Оодин.

Впрочем, еще женщины. Женщины, которыми он тяготится, женщины, с которыми он любезен, еще женщины, и только одна женщина - о которой он мечтает. Или мечтал, до того как… это пока неважно.

Больше никого.

Впрочем, еще этот проливной дождь за окном. И нет ему конца.

Больше никого.

Осенний Берлин. ЕСТЬ…

Есть...

Первый и Второй - не братья, и похожи друг на друга только как люди одного возраста, одной комплекции и одного роста. Однако одеты они совершенно одинаково, до мелочей. Так родители одевают двойняшек. Учитывая тот факт, что обоим им уже по тридцать с небольшим, а костюмы самые обыденные (табачного цвета жилеты под пиджаками, вязаны как будто одной рукой) - выглядит это странно.

Оба в плетеных креслах.

Каждый занят своим делом.

Первый читает книжку, судя по выражению его лица, довольно скучную.

Второй чистит револьвер.

Входит старушка хозяйка, что-то мяукая про себя, выглядывает в окно, сокрушенно качает головой, долго наполняет водой кувшин, графин, дернув за тесемку, затягивает штору. Уходит.

Дети. Двое мальчишек. Один - темненький, один - рыжий. Тоже одинаково одеты.

При их появлении Второй прячет револьвер в ящике небольшого письменного стола, предварительно завернув его в тряпицу, раскрывает портсигар, закуривает.

Рыжий выхватывает изо рта Второго папиросу, за что тотчас получает затрещину.

Первый и Второй: (Одновременно.) Есть.

Рыжий принимается обиженно пыхтеть, не допуская, однако, слез.

Второй, улыбаясь, выходит из комнаты.

Первый: (Читает.) …законы природы и социальное положение моего героя требуют, чтобы роман кончился на этом самом месте, но- увы!- судьба автора неумолима: по не зависящим от автора обстоятельствам роман не кончился букетом. Вопреки здравому смыслу и природе вещей, бедный и незнатный контрабасист должен был сыграть в жизни знатной и богатой красавицы важную роль. Мальчишки не слушают чтения. Они бегают друг за другом вокруг стола, стараясь, как им кажется, быть бесшумными. Первый не обращает на них внимания.

Первый: Подплыв к берегу, Смычков был поражен: он не увидел своей одежды. Ее украли… Неизвестные злодеи, пока он любовался красавицей, утащили все, кроме контрабаса и цилиндра.

Входит старушка, берет разбаловавшихся детей за руку, выводит из комнаты.

Пауза.

Первый: Проклятие! - воскликнул Смычков. - О, люди, порождение ехидны! Не столько возмущает меня лишение одежды, ибо одежда тленна… (Откладывает книгу.) Черт возьми! Это же так просто. Человеку, чтобы счастливо существовать, нужно хоть час в день, хоть десять минут существовать машинально. Машинально! Я же - всегда обнаженный, всегда зрячий. (Горько улыбается.) Даже во сне не перестаю наблюдать за собой. Не могу забыться. Не могу забыться. Не могу забыться. (Вновь берет книгу.) …законы природы и социальное положение моего героя… Первый читает все тише. Вот уже и не разобрать слов. Кажется, что засыпает, но чтение все продолжается.

Вновь появляется Второй.

С ним дама. Матильда. Полная волоокая дама с большим ртом, тонкими лодыжками и легкой поступью. В руках у нее большой черный зонт.

Матильда: Этот человек благородный зверь. Он меня убил бы на месте, если б узнал. Он обожает меня и дико ревнив. Он в Константинополе шлепал одним французом об пол, как тряпкой. Он страстен до жути. Но в своей жестокости он красив.

Матильда рассматривает Второго, ожидая прочесть в его глазах хотя бы намек на испуг. Второй улыбается.

Матильда: Запомните, - "Мурочка, история одной жизни". Это вам просто необходимо прочесть.

Смеются. Второй шепчет Матильде на ухо, вновь смеются.

Матильда: Сумасшедший мальчик!

Второй усаживает ее в кресло, где еще недавно находился сам, становится подле нее. Оба, улыбаясь, наблюдают за Первым.

Первый чувствует, что на него смотрят, прекращает чтение. Кажется, Матильда интересует его.

Матильда: (Оценив внимание Первого, игриво.) Вот и отлично. Большое спасибо. Молодой человек меня проводит и принесет зонт обратно.

Первый поднимается с кресла.

Матильда: (Берет Первого под руку.) А вы не пишите стихов?

Уходят.

Второй: (Весело, передразнивая Матильду.) Мурочка, история одной жизни. (Садится в кресло Первого. Берет книгу.) Не могу забыться, и завидую всем тем простым людям, чиновникам, революционерам, лавочникам, которые уверенно и сосредоточенно делают свое маленькое дело. У меня же оболочки нет. И в эти страшные, нежно голубые утра, цокая каблуком через пустыню города, я воображаю человека, потерявшего рассудок, оттого, что он начал бы явственно ощущать движение земного шара. Ходил бы он, балансируя, хватаясь за мебель, или садился бы у окна, возбужденно улыбаясь, как пассажир, который в поезде…

Резкий звук телефона. Второй смотрит на электрического зверя, не решаясь подойти.

Еще один звонок.

В комнату вбегают мальчишки. Они с недоумениям смотрят на Второго.

Еще один звонок.

Точно опомнившись, Второй хватает трубку.

Второй: Да, алле… Кто говорит?.. Кто говорит?.. Но я хочу знать кто?.. Отчего? Отчего? Вот это забавно…

Второй кладет трубку. Смотрит на мальчиков.

Притихшие мальчики в свою очередь смотрят на него.

Второй: (Пытается улыбнуться.) Ну, где мы остановились?

Второй возвращается в кресло. Берет книгу.

Второй: Так где же мы остановились? Благоразумие, законы природы и социальное положение моего героя требует, чтобы роман кончился на этом самом месте…

Мальчики уходят.

Второй: (Откладывает книгу.) …или садился бы у окна, возбужденно улыбаясь, как пассажир, который в поезде вам вдруг говорит: "здорово шпарит!" Но вскоре, от всей этой шаткости и качки, его стало бы тошнить, он сосал бы лимон и лед, ложился бы плашмя на пол, и все понапрасну. Движение остановить нельзя, машинист слеп, а тормоза не найти, и умер бы он от разрыва сердца, когда скорость стала бы невыносимой.

Второй очень увлечен этим монологом. Когда бы он ни был так увлечен, он бы заметил, что сзади к нему подошел Кашмарин, в оливковом макинтоше с модными нашивками на плечах, с тем самым черным зонтом, бледный, глаза на выкате, черный равнобедренный треугольник подстриженных усов над ядовито- пухлой губой. Подошел и слушает.

После слова "невыносимой" Кашмарин касается набалдашником плеча Второго.

Второй вздрагивает, оборачивается, поднимается с кресла.

Немедленно рядом возникают мальчики.

Кашмарин: Есть.

Второй: Что, простите?

Кашмарин: Слово "есть". Кажется, ваше слово?

Второй протягивает Кашмарину руку и пытается выдавить из себя улыбку.

Кашмарин: Убрать руку!

Второй пятится к двери. При этом рыжий мальчик почему-то пытается ему помешать.

Второй: В чем дело?! Недоразумение, кажется… кажется, какое-то недоразумение…

Второй хватает рыжего мальчика за плечо. Тот морщится от боли.

Кашмарин: Вот что, господин хороший, отойдите-ка от них малость: я их трогать не буду, можете не защищать,- а мне нужен простор, так как я собираюсь из вас пыль выколачивать.

Второй: (Уже у двери.) Вы в чужом доме. Вы не имеете права скандалить. Я не понимаю, чего вы от меня хотите?

Кашмарин замахивается зонтом, и все перемещаются в другую комнату. Наступает тягостная тишина, кажущаяся глухотой. Ибо, вслед за этим замахом следует удар, и еще удары, и сопротивление, и крики. Но слух не улавливает ни единого звука. Не слышно даже дождя. Тягостная тишина. Воображение беспощадно.

Уже с другой стороны в комнату входят Первый и вездесущие мальчики. На лице рыжего - злорадство. Из разбитой губы Первого на истерзанную рубашку сочится кровь. Он тяжело дышит. Подходит к раковине. Умывается, тяжело фыркая. Мальчики крутятся около его ног.

Первый: (Неожиданно бесцветным голосом.) Ступайте, ступайте.

Мальчики уходят в ту дверь, где исчезли Второй и Кашмарин. С этим, глухота враз прекращается. Громко, даже слишком громко является потасовка с ломаемыми предметами и криками Второго.

Голос Второго: Это безобразие. Я безоружный. Меня оклеветали. Вы за это дорого!.. Довольно, довольно, у меня больное сердце, довольно, у меня больное!..

И невыносимый гул. Механический, изматывающий душу, гул.

Первый зажимает уши ладонями. Звуки тотчас же прекращаются.

Первый отнимает руки. Тишина.

Первый: Бывало, плетусь домой, портсигар пуст, от рассветного ветерка горит лицо, как после грима, каждый шаг отдается гулкой болью в голове, и вот, поворачивая так и сяк мое плохонькое счастье, я дивлюсь, я жалею себя, я чувствую уныние и страх. Страх.

Первый садится за письменный стол, достает бумагу, ручку.

Первый: И я был так одинок. Матильда, которая лукаво спрашивала меня, не пишу ли я стихов, Матильда, которая на лестнице или у подъезда науськивала меня на поцелуй, только чтобы иметь повод отряхнуться и страстно прошипеть: "сумасшедший мальчик". Матильда, конечно, была не в счет. Кого же я еще знал в Берлине? Секретаря благотворительного общества, семью, где служил гувернером, владельца русского книжного магазина Вайнштока, старушку-немку, у которой прежде снимал комнату, - вот и обчелся. Таким образом, всем своим беззащитным бытием я служил заманчивой мишенью для несчастья. Оно и приняло приглашение.

Первый складывает письменные принадлежности обратно в стол.

Пауза.

Первый: Сердце у меня, отмечу в скобках, всегда работало исправно.

Первый достает револьвер, разворачивает его.

В комнату входит Второй. У него та же рана, что и у Первого.

Второй прислоняется к стене, и, все еще тяжело дыша, наблюдает за Первым.

Первый кладет револьвер на стол. Достает из брюк двадцатимарковый билет, рвет его на мелкие клочки. Снимает с руки часы, швыряет их на пол. Поднимает. Слушает. Вновь швыряет на пол. Поднимает, слушает. Кладет на стол. Берет в руки револьвер. Пауза. Неожиданно принимается смеяться.

Первый: Я могу, если захочу, выбежать сейчас на улицу, с непристойными словами обнять любую женщину, застрелить всякого, кто подвернется, расколошматить витрину… (Пауза.) Мне кажется, что один из них стоял, сложив руки крестом, прислонившись к стене, а другой сидел на ручке кресла, и оба невозмутимо наблюдали за расправой, совершавшейся надо мной. Мальчики. Мальчики… (Пауза.) Любопытно, что я сам никогда бы не мог ударить человека.

Первый подходит к выключателю. Поворачивает его. Воцаряется кромешная темнота.

Первый: Есть.

Включается радиоприемник. В темноте мы различаем его зеленый огонек. Звучит немецкая речь, к голосу присовокупляется немецкая же музыка.

Второй: Не долго думая, он разделся и погрузил свое тело в прохладные струи, Вечер был великолепный. Поэтическая душа Смычкова стала настраиваться соответственно гармонии окружающего…

Выстрел. Ослепительная вспышка, подобная вспышке магния. Звук упавшего тела.

Только...

Просторное помещение. Лавка Вайнштока.

Полумрак.

Повсюду книги.

Горит несколько свечей.

Сам Викентий Львович Вайншток, крупный мужчина, обычно уравновешенный и спокойный, в эти минуты несколько напряжен. Он сидит за легким столиком о трех ножках в позе пианиста с закрытыми глазами. Позади него находится неподвижная Марианна Николаевна, белокурая женщина лет сорока, со стопкой книг в руках.

Долгая пауза.

Наконец Вайншток открывает глаза и запрокидывает голову, чтобы видеть Марианну Николаевну.

М. Н.: (Разочарованно.) Только-то?

Вайншток: (Разводит руками.) Только-то… И только.

Марианна Николаевна выходит из - за спины Викентия Львовича.

М. Н.: (Со вздохом.) Ну что же…

Вайншток: Это часто случается. (Раскрывает пухлую тетрадь.) Изволите видеть. Неделю назад. Ленин. Я буквально, зачитаю вам. Вот…

Вайншток: (стало быть, я) - Нашел ли ты успокоение?
Ленин: Нет. Я страдаю.

Вайншток: Желаешь ли ты мне рассказать о загробной жизни?

Ленин: (после паузы.) - Нет.

Вайншток: Почему?

Ленин: Там ночь…

Не то. (Листает тетрадь.) Ах, вот... Это - третьего дня…

Вайншток: Дух, кто ты?

Ответ: Иван Сергеевич.

Вайншток: Какой Иван Сергеевич?

Ответ: Тургенев.

Вайншток: Продолжаешь ли ты говорить?

Ответ: Дурак.

Вайншток: За что ты меня ругаешь?

Ответ (столик буйствует.) - Надул. Я - Абум.

Вот и все. И только. Иногда он начинает озорничать. Прямо какая-то обезьяна.

М. Н.: Кто ?

Вайншток: Абум. Дух Абум.

М. Н.: Ну что же…

Вайншток: Эти сеансы-непростое дело, очень непростое дело, уверяю вас.

Пауза.

М. Н.: Ну что же… (Направляется к двери.)

Вайншток устремляется за ней, поддерживая ее за локоть. На полпути они слышат, как столик вдруг начинает нежно потрескивать.

Останавливаются.

Оборачиваются.

Прислушиваются.

Звук исчезает.

Долгая пауза.

Вайншток: Нет. Ничего.

Пауза.

М. Н.: Ну что же...

Пауза.

Вайншток: (Скороговоркой.) Так вы не забывайте, Марианна Николаевна, они всюду. Они всюду. Я прихожу в дом, там пять, десять, ну двадцать человек… И среди них, без всякого сомнения, ах, без всякого сомнения, хоть один агент. Вот я говорю с Иван Иванычем, и кто может побожиться, что Иван Иваныч чист? Вот у меня человек служит в конторе, - да, скажем, не в книжной лавке, а в какой-то конторе, я хочу все это без всяких личностей, вы меня понимаете,- ну и разве я могу знать, что он не агент?.. Это такая тонкая слежка… Я прихожу в дом, там гости, все друг друга знают, и все-таки вы не гарантированы, что вот этот скромный и деликатный Иван Иваныч не является…

На этих словах, уже около самой двери Вайншток и Марианна Николаевна сталкиваются с Первым.

Первый осунулся, очень бледен. С его одеждой так же произошли весьма странные метаморфозы. Мокрая от дождя одежда сделалась почти белой, как и ее хозяин. Цвет стал легким намеком на цвет.

Марианна Николаевна испугана. Не в силах улыбнуться, лишь кивком головы она приветствует нового посетителя и спешно покидает помещение.

Первый: Только…

Вайншток: Фу, как вы скверно смотрите. Фу, фу. Что с вами? Хворали?

Первый: Был болен. (Пауза.) Был в больнице. (Пауза.) Кажется, я напугал Марианну Николаевну?

Вайншток: (Размышляя над чем-то своим.) Ничего, ничего…

Пауза.

Вайншток бросается к столику, гасит свечи, после чего включает электрический свет. Берет Первого за плечи, внимательно всматривается в его лицо.

Вайншток: (Загадочно улыбаясь.) И только?

Первый: Только.

Вайншток: (Не переставая улыбаться.) Теперь гриппа. (Пауза.) Давно не видались. Скажите, вы тогда службу нашли?

Из глубины помещения выходит Второй.

Вне всяких сомнений это - он, его костюм, глаза, фигура. Однако он постарел вдвое. Седина, сутулость, глубокие морщины.

Второй внимательно смотрит на Первого, затем подходит к столику, берет тетрадь и удаляется с ней.

Первый растерян.

Вайншток: (Первому.) Что с вами?

Первый: Вы себе завели помощника?

Вайншток: Я его на днях рассчитаю. Это - абсолютно негодный старик. Мне нужен молодой. Да, именно, мне нужен молодой. Что-нибудь вроде вас.

Пауза. Первый усаживается в кресло.

Первый: А как поживает черная рука, Викентий Львович?

Вайншток: Если бы вы не были таким злостным скептиком, я сумел бы вам рассказать много интересного.

Первый: Нет, нет, Викентий Львович, почему скептик? Напротив…

Пауза.

Вайншток: Видите ли…

Пауза.

Вайншток: Видите ли, после наступления смерти, человеческая мысль продолжает жить по инерции. Вы все помните?

Первый: Все.

Вайншток: Какая же это здоровенная штука, человеческая мысль, что вот бьет поверх смерти, и Бог знает, сколько еще будет трепетать и творить. Вы все помните?

Первый: Все.

Вайншток: Расскажите, мне это важно.

Первый: Нечего рассказывать.

Вайншток: И все же.

Первый: Я напрягся и выстрелил. Был сильный толчок, и что-то позади меня дивно зазвенело. Никогда не забуду этого звона. Он сразу перешел в журчание воды, в гортанный водяной шум. Я вздохнул, захлебнулся, все было во мне и вокруг меня текуче, бурливо. Я стоял почему-то на коленях. Хотел упереться рукой в пол, но рука погрузилась в пол, как в бездонную воду. (Пауза.) Мне хочется пить.

Тотчас же возникает Второй со стаканом воды. Как будто он подслушивал. Да он, наверняка, подслушивал, соглядатай.

Первый: (Делает несколько глотков.) Я был туго закутан. Не то в саван, не то просто в плотную темноту.

Второй со стаканом удаляется.

Первый: (Вслед Второму.) Вы можете остаться.

Второй: Нет, мне удобнее там. (Уходит.)

Вайншток: (Подмигнув Первому.) Ему там удобнее. Без сомнения. Ему там удобнее. Простите.

Первый: Я все помнил, имя, земную жизнь, со стеклянной ясностью, и меня необыкновенно утешало, что беспокоиться теперь не о чем. Когда из непонятного ощущения тугих бинтов я с озорной беспечностью вывел представление о госпитале, то сразу, послушно моей воле, выросла вокруг меня призрачная больничная палата, и были у меня соседи, такие же мумии, как и я. По три мумии с каждой стороны…

Пауза.

Первый: Была ли панихида?

Вайншток: Оставьте.

Пауза.

Первый: Была ли панихида?

Вайншток: Неумело разряжал револьвер. Больница. И врач, не так ли?

Первый: И врач.

Вайншток: Оставьте.

Пауза.

Первый: Кто пришел на похороны ?

Вайншток: Движущиеся белые люди между коек, с одной из которых доносится человеческий стон?

Первый: Именно так.

Вайншток: Оставьте.

Пауза.

Гримаса искажает лицо Первого. Вероятно, он слышит громкую музыку. Столь громкую, что она слышна и нам. Это однообразная, как в музыкальной шкатулке повторяющаяся мелодия, которая могла бы показаться милой, когда бы не эти бесконечные повторы, придающие ей оттенок бессмыслицы. Это мучительное состояние, вероятно, сопровождается сильной головной болью, так как Первый с силой упирается в виски руками. Как будто в такт мелодии он произносит одну и ту же фразу.

Первый: Которые, которые, которые, которые, которые…

Вайншток: Что с вами?!

Первый: Которые, которые, которые…

Вайншток: Да что с вами?!

Мелодия, после того, как раздается звук, напоминающий звон лопнувшей струны, прекращается.

Первый приходит в себя. Долго, как будто, вернувшись из небытия смотрит на Вайнштока.

Вайншток: Что это с вами?

Первый: Со мной?

Вайншток: Да, что это было?

Первый: Ничего.

Вайншток: Вероятно у вас был приступ.

Пауза.

Первый: Так кто же пришел на похороны?

Вайншток: Легкая сквозная рана? Кувшин, вдребезги разбитый пулей? Старушка, в черной соломенной шляпе с вишнями около койки? Любопытствует?

Первый: (Хватает Вайнштока за грудки.) Кто пришел на похороны?!

Вайншток: Один человек. Вы его очень хорошо знаете. Вы его знаете, как самого себя.

Первый: И только?

Вайншток: И только.

В дальнем углу комнаты вновь возникает Второй. У него в руках тот самый злополучный зонт. Второй смеется. Первый запускает в него обнаруженной около кресла книгой. Смех прекращается.

Тысячи...

Просторное помещение - гостиная квартиры в доме номер пять на Павлиньей улице, где проживают Ваня и Ванина сестра, Евгения Евгеньевна, считающаяся хозяйкой дома. Сестры похожи друг на дружку, но откровенная бульдожья тяжеловатость лица старшей, у Вани только чуть-чуть намечена, и иначе как бы придает значительность и своеродность общей красоте ее лица. Похожи у сестер и глаза, черно - карие, слегка ассиметричные, слегка раскосые, с забавными складками на темных веках. Обе темноволосы и носят одинаковые прически,- пробор посередине и большой, плотный узел низко на затылке.

Сейчас обе сестры сидят на диване, Евгения Евгеньевна в черном бархатном платье с большими бусами на белой шее, Ваня - в малиновом, с мелкими жемчугами вместо бус. Сестры в новых одинаковых туфлях: то и дело поглядывают друг дружке на ноги - на чужой ноге, верно, выглядит лучше.

В помещении находятся так же уже знакомая нам Марианна Николаевна, родственница сестер, проживающая с ними и гости: величавый Роман Богданович, Мухин, молодой человек в пенсне, Хрущов, муж Евгении Евгеньевны - веселый господин с толстым бледным носом, который он постоянно тискает, потягивает, пытается отвернуть сбоку, уцепившись за ноздрю, и Смуров. Когда бы мы не знали, что этот человек, облокотившийся на старенькое пианино, именно Смуров, мы бы подумали, что это - Второй. Смуров и Второй - двойники. Или это один человек? Смуров одет в скромный черный костюм и черный галстук бантиком, сдержанно намекающий на некий траур.

Пьют чай.

Первый (все в том же белесом костюме) и Вайншток, что привел его в этот дом- здесь же. Вайншток не отходит от Первого и всячески опекает его.

Подле парового отопления распят и сушится зонт. Тот самый черный зонт.

М. Н.: (Взволнованно.) Тысячи! Вы только вдумайтесь, не десятки, не сотни, тысячи! Одни бились за призрак прошлого, другие - за призрак будущего.

Пауза.

Смуров: (Улыбается.) Внимая ужасам войны, мне не жаль ни друга, ни матери друга, а жаль мне тех, кто на войне не побывал. Трудно передать, какое музыкальное наслаждение в жужжании пуль или когда летишь карьером в атаку.

М. Н.: Война всегда отвратительна. Я, вероятно, иначе воспитана, чем вы. Человек, отнимающий жизнь у другого - всегда убийца, будь он палач или кавалерист.

Смуров: Я лично…

М. Н.: Военная доблесть, это пережиток прошлого. В течение моей врачебной практики мне часто приходилось видеть людей, искалеченных и выбитых из жизни войной. Человечество теперь стремится к другим идеалам. Нет ничего унизительнее, чем быть пушечным мясом. Может быть, другое воспитание…

Смуров: Я лично…

М. Н.: …другое воспитание в идеях гуманности и общекультурных интересов заставляет меня на это смотреть другими глазами, чем вы. Я ни в кого не палила и никого не закалывала. Будьте покойны - среди врачей, моих коллег, больше найдется героев, чем на поле битвы…

Смуров: Я лично…

М. Н.: Но довольно об этом. Я вижу, что ни вы меня не убедите, ни я вас. Прения закончены.

Пауза.

Роман Б.: А я вот что хотел рассказать. Вы упомянули о Константинополе, Марианна Николаевна. Был у меня там один хороший знакомый - некий Кашмарин, впоследствии я с ним поссорился, он был страшно резок и вспыльчив, хотя отходчив и по-своему добр. Он, между прочим, одного француза избил до полусмерти - из ревности. Ну вот, он мне рассказал следующую историю. Рисует нравы Турции. Представьте себе…

Смуров: Неужели избил? Вот это здорово, люблю.

Роман Б.: До полусмерти.

Вайншток: (Наблюдая реакцию Первого.) Сегодня было занятно. Тысячи. Тысячи колокольчиков… Как будто тысячи колокольчиков… Да, Россия завершена и неповторима. Ее можно взять как прекрасную амфору, и поставить под стекло. Печной горшок, что теперь там обжигается, ничего общего с ней не имеет… Это - не моя мысль. Это все Мун. Профессор Мун, не слыхали?

Пауза.

Роман Б.: Впрочем, у меня все подробно в дневнике изложено.

Вайншток: Так вы не встречали Арчибальда Муна?

Пауза.

М. Н.: (Подходит к Вайнштоку, незаметно, как ей кажется, жмет ему руку.) Спасибо. (Направляется к двери.)

Хрущов: Куда же вы, Марианна Николаевна ?

Марианна Николаевна выходит из комнаты.

Пауза. Смуров закуривает.

Вайншток: Кстати, вам, Роман Богданович, для дневника. Началось с пустяков. Сперва оборванные, смутные речи, затем назойливые намеки на какого-то инженера, затем страшное имя и отдельные слова: кровь… хлопоты… довольно… понемногу речь стала связной, и после краткого рассказа о тихой кончине от вполне приличной болезни, странно завершившей редкую по своей мерзости жизнь, сказано было следующее: "Теперь я предупреждаю. Бойтесь некоего человека. Он идет по моим стопам. Он следит, заманивает, предает. Из-за него погибли многие. Молодой вождь собирается перейти границу. Боевая группа. Но сети будут расставлены, группа погибнет. Он следит, заманивает, предает. Будьте начеку. Бойтесь человека в черном". (Пауза.) Человека в черном.

Первый: (Шепотом.) Смуров?

Вайншток: Не доверяйте скромности вида. Я говорю правду…

Роман Б.: Кто же этот человек?

Вайншток: Кто же этот человек? Ответ медлил… Я прошу тебя, Азеф, скажи нам, кто этот человек? Блюдечко снова побежало по буквам алфавита, скачками, зигзагами. Тысячи скачков, зигзагов. (Пауза.) Я записал. (Пауза.) Знакомое имя.

Пауза.

Ваня: Что за имя ?

Вайншток: Знакомое имя. Но я этому ни секунды не поверю.

Пауза.

Вайншток: (Берет за плечо Первого, шепотом.) Вы не обиделись, надеюсь? И почему бы вы обиделись? Это никогда не исключено на сеансах, что носят чушь.

Пауза. Вайншток смеется, однако не встречает поддержки.

Евг. Евг: От этого может быть не по себе.

Вайншток: (Громко.) Это никогда не исключено на сеансах, что носят чушь.

Гул облегчения.

Ваня: (Наблюдая за Смуровым.) А где ваши родители, Смуров?

Смуров: (Почему-то с поклоном.) В лучшем мире.

Евг. Евг: (Подбрасывая на ладони маленький целлулоидный мячик для игры в пинг-понг.) Я помню мать, а Ваня не помнит.

Первый: Ваня?

Ваня: Я не люблю имя Варвара.

Евг. Евг: В детстве она просила называть ее Монна-Ванной.

Первый: Ваня. Это забавно. Забавно и хорошо.

Пауза.

Ваня с любопытством смотрит на Первого, как будто прежде не видела его.

Смуров: Это было в Ялте, после ухода белых. Я отказался эвакуироваться с остальными, так как предполагал организовать партизанский отряд и продолжать борьбу. Мы сперва скрывались в горах. Во время одной перестрелки я был ранен. Пуля, не задев легкого, прошла навылет. Когда я очнулся, то лежал навзничь, и надо мной плыли звезды. Что делать? Был я один в горном ущелье и истекал кровью. Я решил добраться до Ялты. Страшно рискованно, но ничего другого я не мог придумать. Я шел всю ночь, с невероятными усилиями, большей частью ползком.

Первый: Ваню я отметил сразу, и сразу почувствовал сердцебиение, как во сне, когда добыча мечты тут, у тебя в комнате, - подойди и схвати.

Смуров: На рассвете я, наконец, очутился в Ялте. Улицы еще спали мертвым сном. Только со стороны вокзала доносились выстрелы. Вероятно, там кого-нибудь расстреливали.

Первый: Будь они нищие, все равно ничего бы не изменилось, обвевал бы сестер такой же ветерок счастья, непонятно откуда дувший, но чувствуемый самым угрюмым и толстокожим посетителем. Невозможно было точно определить источник счастья. Я глядел на Ваню, и вот, мне уже казалось, что источник найден…

Смуров: У меня был хороший знакомый дантист. К нему-то я и направился и захлопал в ладони под его окном. Он выглянул, узнал меня и сразу впустил. Я скрывался у него, пока не зажила рана. Ясно, что моим присутствием я навлекал на него страшную опасность, и потому мне не терпелось уйти.

Первый: Было похоже, что они совершают какое-то веселое путешествие: этот надстроенный этаж плыл, как дирижабль.

Смуров: Но куда? Хорошенько подумав, я решил поехать на север, где по слухам опять вспыхнула борьба.

Первый: Он не может сразу же не понравиться Ване.

Смуров: Как-то вечером я облобызался с моим милым спасителем, он дал мне денег, которые, даст Бог, я когда-нибудь ему верну, - и вот я опять иду по знакомым ялтинским улицам, в очках, с бородкой, одетый в старый френч.

Первый: Безусловно, он не может сразу же не понравиться ей.

Смуров: Я прямо направился к вокзалу. У входа на перрон стоял красноармеец и проверял документы. У меня был паспорт на имя фельдшера Соколова.

Первый: Не может.

Смуров: Красноармеец посмотрел, сунул мне обратно бумаги, и все сошло бы благополучно, если бы не дурацкая случайность. Я вдруг слышу женский голос, который спокойно говорит: это белый, я его хорошо знаю. Я сохранил самообладание, не обернулся, и хотел пройти на перрон. Но не успел я сделать и трех шагов, как голос - на этот раз мужской - крикнул: стой! Я стал.

Внезапно Смуров бледнеет, берется руками за голову, точно так же, как это делал во время приступа Первый.

Звучит знакомая мелодия.

Звон лопнувшей струны.

Смуров растерянно смотрит на окружающих.

Пауза.

Смуров: Простите. Мне сделалось нехорошо. Я продолжу. Двое солдат и полная рыхлая женщина в папахе быстро подошли ко мне. Да, это он,- сказала женщина.- Взять его. Я узнал в этой коммунистке горничную, прежде служившую у одних моих друзей. Шутили, что она ко мне неравнодушна. Своей тучностью и плотоядными губами она была мне чрезвычайно противна. Присоединилось еще трое солдат и человек в полувоенной одежде комиссарского типа.

Евгения Евгеньевна встает с дивана и спешно выходит из комнаты.

Хрущов устремляется за ней.

Смуров: (Проводив их долгим взглядом.) Пошевеливайся,- сказал он. Я пожал плечами и хладнокровно заметил, что произошла ошибка. Там разберем, - сказал комиссар, - Марш.

Первый: Ваня. Ваня. Ваняваняваняванява-а-а-а…

Смуров: Я думал, что меня поведут на допрос. Оказалось, что пахнет кое-чем похуже. Когда мы дошли до пакгауза, и мне было велено раздеться и стать к стене, то я сунул руку за пазуху, делая вид, что расстегиваю френч, и в следующий миг уложил из браунинга одного, другого и бросился бежать.

Роман Богданович выходит из комнаты.

Смуров: Остальные, конечно, открыли по мне стрельбу. Пуля сбила с меня фуражку. Я обогнул пакгауз, прыгнул через какой-то забор, застрелил человека, который бросился ко мне с лопатой, затем взбежал на железнодорожную насыпь, проскочил перед носом поезда на другую сторону и, пока длинный состав отделял меня от преследования, успел благополучно скрыться.

Первый: Да, теперь все кончено, она не может не увлечься Смуровым.

Вайншток: Вы что-нибудь сказали?

Первый: Ваня.

Вайншток: Что?

Первый: Ваня.

Вайншток: Вам хочется чего-нибудь? Может быть, еще чашечку чая?

Первый: Ваня. Все кончено.

Вайншток: Я не могу разобрать ваших слов.

Первый: (Шепотом.) Я могу быть обнаружен.

Вайншток: Что вы имеете в виду?

Первый: Я могу быть обнаружен, и это ужасно.

Вайншток: Все знают, что вы здесь. Вас видят.

Первый: Это ужасно.

Вайншток: Успокойтесь.

Первый: И как прелестно ее ресницы расставляли пунктуацию в его речах, какое было трепетное многоточие, когда он остановился. Смуров. Смуров. Ваня.

С тем, чтобы не дать воли слезам, уходит и Ваня. Мухин поднимает с полу и осторожно кладет на стол ее платочек, затем открывает портсигар.

Смуров: (Мухину.) Дайте мне одну из ваших.

Вайншток: Он теперь работает у меня.

Первый: Кто?

Вайншток: Смуров.

Первый: Что-о-о?!

Вайншток: Тише. Вот именно теперь, вам совсем не обязательно обнаруживать себя.

Мухин: Простите?

Смуров: Дайте мне одну из ваших.

Мухин: Пожалуйста. (Протягивает ему портсигар.)

Смуров: Ах, у вас всего одна осталась.

Мухин: Берите, берите. У меня еще есть в пальто.

Смуров: Английские всегда пахнут медом.

Мухин: Или черносливом.

Пауза.

Мухин: (Тем же голосом.) К сожалению, в Ялте вокзала нет. (Пауза.) До революции был, кажется, проект соединить железной дорогой Ялту и Симферополь. Я хорошо знаю Ялту, не раз там бывал. (Пауза.) Скажите, почему вы сочинили всю эту абракадабру?

Пауза.

Долгая пауза.

English version Русская версия
	НОВОСТИ ОБ АВТОРЕ ТЕКСТЫ ФОТО ПРЕССА ПАРАРЕАЛИЗМ
	Главная / Пьесы / Семь слов. Соглядатая (По роману В.В. Набокова "Соглядатай") Александр Строганов Семь слов Соглядатая По роману В.В. Набокова "Соглядатай" © А. Строганов Почему становится страшно, когда, обернувшись, видишь на свежем снегу свои следы? А. Д. Синявский. Действующие лица Первый Второй, Смуров Евгения Евгеньевна Варвара Евгеньевна Марианна Николаевна Вайншток Филипп Иннокентьевич Хрущов Роман Богданович Мухин Дядя Паша Гретхен Матильда Старушка Кашмарин Мальчики Карэну Нерсисяну Действие первое 1930 год. Берлин. Не тот отельный, бледно утренний, волновавший его душу при случайном запахе угля или бензинового перегара, при дрожи оконных стекол, разбуженных грузовиком. Другой Берлин. Берлин одинокого человека, распрощавшегося с детством и его знаками. Осенний Берлин. Проливной дождь за окном. Никаких более звуков извне. Дождь. Действующие, лица, что появляются с улицы, несут на себе его приметы. Просторное помещение, где будет происходить действие, соединенное с другими помещениями, которые мы никогда так и не увидим, есть именно просторное помещение. Не гостиная, не спальня, не кабинет. И то, и другое, и третье, а, может быть, что-нибудь еще. Просторное помещение, в коем все, кажется, - обыденно и просто. И персонаж, в сущности один, одинокий человек в неуютном просторном помещении. Соглядатай. Которого нет. "Есть только тысячи зеркал, которые меня отражают". Соглядатай. Больше никого. Не нужно обращать внимания на других. Не будь соглядатая, их не было бы. Соглядатай. Оодин. Впрочем, еще женщины. Женщины, которыми он тяготится, женщины, с которыми он любезен, еще женщины, и только одна женщина - о которой он мечтает. Или мечтал, до того как… это пока неважно. Больше никого. Впрочем, еще этот проливной дождь за окном. И нет ему конца. Больше никого. Осенний Берлин. ЕСТЬ… Есть... Первый и Второй - не братья, и похожи друг на друга только как люди одного возраста, одной комплекции и одного роста. Однако одеты они совершенно одинаково, до мелочей. Так родители одевают двойняшек. Учитывая тот факт, что обоим им уже по тридцать с небольшим, а костюмы самые обыденные (табачного цвета жилеты под пиджаками, вязаны как будто одной рукой) - выглядит это странно. Оба в плетеных креслах. Каждый занят своим делом. Первый читает книжку, судя по выражению его лица, довольно скучную. Второй чистит револьвер. Входит старушка хозяйка, что-то мяукая про себя, выглядывает в окно, сокрушенно качает головой, долго наполняет водой кувшин, графин, дернув за тесемку, затягивает штору. Уходит. Дети. Двое мальчишек. Один - темненький, один - рыжий. Тоже одинаково одеты. При их появлении Второй прячет револьвер в ящике небольшого письменного стола, предварительно завернув его в тряпицу, раскрывает портсигар, закуривает. Рыжий выхватывает изо рта Второго папиросу, за что тотчас получает затрещину. Первый и Второй: (Одновременно.) Есть. Рыжий принимается обиженно пыхтеть, не допуская, однако, слез. Второй, улыбаясь, выходит из комнаты. Первый: (Читает.) …законы природы и социальное положение моего героя требуют, чтобы роман кончился на этом самом месте, но- увы!- судьба автора неумолима: по не зависящим от автора обстоятельствам роман не кончился букетом. Вопреки здравому смыслу и природе вещей, бедный и незнатный контрабасист должен был сыграть в жизни знатной и богатой красавицы важную роль. Мальчишки не слушают чтения. Они бегают друг за другом вокруг стола, стараясь, как им кажется, быть бесшумными. Первый не обращает на них внимания. Первый: Подплыв к берегу, Смычков был поражен: он не увидел своей одежды. Ее украли… Неизвестные злодеи, пока он любовался красавицей, утащили все, кроме контрабаса и цилиндра. Входит старушка, берет разбаловавшихся детей за руку, выводит из комнаты. Пауза. Первый: Проклятие! - воскликнул Смычков. - О, люди, порождение ехидны! Не столько возмущает меня лишение одежды, ибо одежда тленна… (Откладывает книгу.) Черт возьми! Это же так просто. Человеку, чтобы счастливо существовать, нужно хоть час в день, хоть десять минут существовать машинально. Машинально! Я же - всегда обнаженный, всегда зрячий. (Горько улыбается.) Даже во сне не перестаю наблюдать за собой. Не могу забыться. Не могу забыться. Не могу забыться. (Вновь берет книгу.) …законы природы и социальное положение моего героя… Первый читает все тише. Вот уже и не разобрать слов. Кажется, что засыпает, но чтение все продолжается. Вновь появляется Второй. С ним дама. Матильда. Полная волоокая дама с большим ртом, тонкими лодыжками и легкой поступью. В руках у нее большой черный зонт. Матильда: Этот человек благородный зверь. Он меня убил бы на месте, если б узнал. Он обожает меня и дико ревнив. Он в Константинополе шлепал одним французом об пол, как тряпкой. Он страстен до жути. Но в своей жестокости он красив. Матильда рассматривает Второго, ожидая прочесть в его глазах хотя бы намек на испуг. Второй улыбается. Матильда: Запомните, - "Мурочка, история одной жизни". Это вам просто необходимо прочесть. Смеются. Второй шепчет Матильде на ухо, вновь смеются. Матильда: Сумасшедший мальчик! Второй усаживает ее в кресло, где еще недавно находился сам, становится подле нее. Оба, улыбаясь, наблюдают за Первым. Первый чувствует, что на него смотрят, прекращает чтение. Кажется, Матильда интересует его. Матильда: (Оценив внимание Первого, игриво.) Вот и отлично. Большое спасибо. Молодой человек меня проводит и принесет зонт обратно. Первый поднимается с кресла. Матильда: (Берет Первого под руку.) А вы не пишите стихов? Уходят. Второй: (Весело, передразнивая Матильду.) Мурочка, история одной жизни. (Садится в кресло Первого. Берет книгу.) Не могу забыться, и завидую всем тем простым людям, чиновникам, революционерам, лавочникам, которые уверенно и сосредоточенно делают свое маленькое дело. У меня же оболочки нет. И в эти страшные, нежно голубые утра, цокая каблуком через пустыню города, я воображаю человека, потерявшего рассудок, оттого, что он начал бы явственно ощущать движение земного шара. Ходил бы он, балансируя, хватаясь за мебель, или садился бы у окна, возбужденно улыбаясь, как пассажир, который в поезде… Резкий звук телефона. Второй смотрит на электрического зверя, не решаясь подойти. Еще один звонок. В комнату вбегают мальчишки. Они с недоумениям смотрят на Второго. Еще один звонок. Точно опомнившись, Второй хватает трубку. Второй: Да, алле… Кто говорит?.. Кто говорит?.. Но я хочу знать кто?.. Отчего? Отчего? Вот это забавно… Второй кладет трубку. Смотрит на мальчиков. Притихшие мальчики в свою очередь смотрят на него. Второй: (Пытается улыбнуться.) Ну, где мы остановились? Второй возвращается в кресло. Берет книгу. Второй: Так где же мы остановились? Благоразумие, законы природы и социальное положение моего героя требует, чтобы роман кончился на этом самом месте… Мальчики уходят. Второй: (Откладывает книгу.) …или садился бы у окна, возбужденно улыбаясь, как пассажир, который в поезде вам вдруг говорит: "здорово шпарит!" Но вскоре, от всей этой шаткости и качки, его стало бы тошнить, он сосал бы лимон и лед, ложился бы плашмя на пол, и все понапрасну. Движение остановить нельзя, машинист слеп, а тормоза не найти, и умер бы он от разрыва сердца, когда скорость стала бы невыносимой. Второй очень увлечен этим монологом. Когда бы он ни был так увлечен, он бы заметил, что сзади к нему подошел Кашмарин, в оливковом макинтоше с модными нашивками на плечах, с тем самым черным зонтом, бледный, глаза на выкате, черный равнобедренный треугольник подстриженных усов над ядовито- пухлой губой. Подошел и слушает. После слова "невыносимой" Кашмарин касается набалдашником плеча Второго. Второй вздрагивает, оборачивается, поднимается с кресла. Немедленно рядом возникают мальчики. Кашмарин: Есть. Второй: Что, простите? Кашмарин: Слово "есть". Кажется, ваше слово? Второй протягивает Кашмарину руку и пытается выдавить из себя улыбку. Кашмарин: Убрать руку! Второй пятится к двери. При этом рыжий мальчик почему-то пытается ему помешать. Второй: В чем дело?! Недоразумение, кажется… кажется, какое-то недоразумение… Второй хватает рыжего мальчика за плечо. Тот морщится от боли. Кашмарин: Вот что, господин хороший, отойдите-ка от них малость: я их трогать не буду, можете не защищать,- а мне нужен простор, так как я собираюсь из вас пыль выколачивать. Второй: (Уже у двери.) Вы в чужом доме. Вы не имеете права скандалить. Я не понимаю, чего вы от меня хотите? Кашмарин замахивается зонтом, и все перемещаются в другую комнату. Наступает тягостная тишина, кажущаяся глухотой. Ибо, вслед за этим замахом следует удар, и еще удары, и сопротивление, и крики. Но слух не улавливает ни единого звука. Не слышно даже дождя. Тягостная тишина. Воображение беспощадно. Уже с другой стороны в комнату входят Первый и вездесущие мальчики. На лице рыжего - злорадство. Из разбитой губы Первого на истерзанную рубашку сочится кровь. Он тяжело дышит. Подходит к раковине. Умывается, тяжело фыркая. Мальчики крутятся около его ног. Первый: (Неожиданно бесцветным голосом.) Ступайте, ступайте. Мальчики уходят в ту дверь, где исчезли Второй и Кашмарин. С этим, глухота враз прекращается. Громко, даже слишком громко является потасовка с ломаемыми предметами и криками Второго. Голос Второго: Это безобразие. Я безоружный. Меня оклеветали. Вы за это дорого!.. Довольно, довольно, у меня больное сердце, довольно, у меня больное!.. И невыносимый гул. Механический, изматывающий душу, гул. Первый зажимает уши ладонями. Звуки тотчас же прекращаются. Первый отнимает руки. Тишина. Первый: Бывало, плетусь домой, портсигар пуст, от рассветного ветерка горит лицо, как после грима, каждый шаг отдается гулкой болью в голове, и вот, поворачивая так и сяк мое плохонькое счастье, я дивлюсь, я жалею себя, я чувствую уныние и страх. Страх. Первый садится за письменный стол, достает бумагу, ручку. Первый: И я был так одинок. Матильда, которая лукаво спрашивала меня, не пишу ли я стихов, Матильда, которая на лестнице или у подъезда науськивала меня на поцелуй, только чтобы иметь повод отряхнуться и страстно прошипеть: "сумасшедший мальчик". Матильда, конечно, была не в счет. Кого же я еще знал в Берлине? Секретаря благотворительного общества, семью, где служил гувернером, владельца русского книжного магазина Вайнштока, старушку-немку, у которой прежде снимал комнату, - вот и обчелся. Таким образом, всем своим беззащитным бытием я служил заманчивой мишенью для несчастья. Оно и приняло приглашение. Первый складывает письменные принадлежности обратно в стол. Пауза. Первый: Сердце у меня, отмечу в скобках, всегда работало исправно. Первый достает револьвер, разворачивает его. В комнату входит Второй. У него та же рана, что и у Первого. Второй прислоняется к стене, и, все еще тяжело дыша, наблюдает за Первым. Первый кладет револьвер на стол. Достает из брюк двадцатимарковый билет, рвет его на мелкие клочки. Снимает с руки часы, швыряет их на пол. Поднимает. Слушает. Вновь швыряет на пол. Поднимает, слушает. Кладет на стол. Берет в руки револьвер. Пауза. Неожиданно принимается смеяться. Первый: Я могу, если захочу, выбежать сейчас на улицу, с непристойными словами обнять любую женщину, застрелить всякого, кто подвернется, расколошматить витрину… (Пауза.) Мне кажется, что один из них стоял, сложив руки крестом, прислонившись к стене, а другой сидел на ручке кресла, и оба невозмутимо наблюдали за расправой, совершавшейся надо мной. Мальчики. Мальчики… (Пауза.) Любопытно, что я сам никогда бы не мог ударить человека. Первый подходит к выключателю. Поворачивает его. Воцаряется кромешная темнота. Первый: Есть. Включается радиоприемник. В темноте мы различаем его зеленый огонек. Звучит немецкая речь, к голосу присовокупляется немецкая же музыка. Второй: Не долго думая, он разделся и погрузил свое тело в прохладные струи, Вечер был великолепный. Поэтическая душа Смычкова стала настраиваться соответственно гармонии окружающего… Выстрел. Ослепительная вспышка, подобная вспышке магния. Звук упавшего тела. Только... Просторное помещение. Лавка Вайнштока. Полумрак. Повсюду книги. Горит несколько свечей. Сам Викентий Львович Вайншток, крупный мужчина, обычно уравновешенный и спокойный, в эти минуты несколько напряжен. Он сидит за легким столиком о трех ножках в позе пианиста с закрытыми глазами. Позади него находится неподвижная Марианна Николаевна, белокурая женщина лет сорока, со стопкой книг в руках. Долгая пауза. Наконец Вайншток открывает глаза и запрокидывает голову, чтобы видеть Марианну Николаевну. М. Н.: (Разочарованно.) Только-то? Вайншток: (Разводит руками.) Только-то… И только. Марианна Николаевна выходит из - за спины Викентия Львовича. М. Н.: (Со вздохом.) Ну что же… Вайншток: Это часто случается. (Раскрывает пухлую тетрадь.) Изволите видеть. Неделю назад. Ленин. Я буквально, зачитаю вам. Вот… Вайншток: (стало быть, я) - Нашел ли ты успокоение? Ленин: Нет. Я страдаю. Вайншток: Желаешь ли ты мне рассказать о загробной жизни? Ленин: (после паузы.) - Нет. Вайншток: Почему? Ленин: Там ночь… Не то. (Листает тетрадь.) Ах, вот... Это - третьего дня… Вайншток: Дух, кто ты? Ответ: Иван Сергеевич. Вайншток: Какой Иван Сергеевич? Ответ: Тургенев. Вайншток: Продолжаешь ли ты говорить? Ответ: Дурак. Вайншток: За что ты меня ругаешь? Ответ (столик буйствует.) - Надул. Я - Абум. Вот и все. И только. Иногда он начинает озорничать. Прямо какая-то обезьяна. М. Н.: Кто ? Вайншток: Абум. Дух Абум. М. Н.: Ну что же… Вайншток: Эти сеансы-непростое дело, очень непростое дело, уверяю вас. Пауза. М. Н.: Ну что же… (Направляется к двери.) Вайншток устремляется за ней, поддерживая ее за локоть. На полпути они слышат, как столик вдруг начинает нежно потрескивать. Останавливаются. Оборачиваются. Прислушиваются. Звук исчезает. Долгая пауза. Вайншток: Нет. Ничего. Пауза. М. Н.: Ну что же... Пауза. Вайншток: (Скороговоркой.) Так вы не забывайте, Марианна Николаевна, они всюду. Они всюду. Я прихожу в дом, там пять, десять, ну двадцать человек… И среди них, без всякого сомнения, ах, без всякого сомнения, хоть один агент. Вот я говорю с Иван Иванычем, и кто может побожиться, что Иван Иваныч чист? Вот у меня человек служит в конторе, - да, скажем, не в книжной лавке, а в какой-то конторе, я хочу все это без всяких личностей, вы меня понимаете,- ну и разве я могу знать, что он не агент?.. Это такая тонкая слежка… Я прихожу в дом, там гости, все друг друга знают, и все-таки вы не гарантированы, что вот этот скромный и деликатный Иван Иваныч не является… На этих словах, уже около самой двери Вайншток и Марианна Николаевна сталкиваются с Первым. Первый осунулся, очень бледен. С его одеждой так же произошли весьма странные метаморфозы. Мокрая от дождя одежда сделалась почти белой, как и ее хозяин. Цвет стал легким намеком на цвет. Марианна Николаевна испугана. Не в силах улыбнуться, лишь кивком головы она приветствует нового посетителя и спешно покидает помещение. Первый: Только… Вайншток: Фу, как вы скверно смотрите. Фу, фу. Что с вами? Хворали? Первый: Был болен. (Пауза.) Был в больнице. (Пауза.) Кажется, я напугал Марианну Николаевну? Вайншток: (Размышляя над чем-то своим.) Ничего, ничего… Пауза. Вайншток бросается к столику, гасит свечи, после чего включает электрический свет. Берет Первого за плечи, внимательно всматривается в его лицо. Вайншток: (Загадочно улыбаясь.) И только? Первый: Только. Вайншток: (Не переставая улыбаться.) Теперь гриппа. (Пауза.) Давно не видались. Скажите, вы тогда службу нашли? Из глубины помещения выходит Второй. Вне всяких сомнений это - он, его костюм, глаза, фигура. Однако он постарел вдвое. Седина, сутулость, глубокие морщины. Второй внимательно смотрит на Первого, затем подходит к столику, берет тетрадь и удаляется с ней. Первый растерян. Вайншток: (Первому.) Что с вами? Первый: Вы себе завели помощника? Вайншток: Я его на днях рассчитаю. Это - абсолютно негодный старик. Мне нужен молодой. Да, именно, мне нужен молодой. Что-нибудь вроде вас. Пауза. Первый усаживается в кресло. Первый: А как поживает черная рука, Викентий Львович? Вайншток: Если бы вы не были таким злостным скептиком, я сумел бы вам рассказать много интересного. Первый: Нет, нет, Викентий Львович, почему скептик? Напротив… Пауза. Вайншток: Видите ли… Пауза. Вайншток: Видите ли, после наступления смерти, человеческая мысль продолжает жить по инерции. Вы все помните? Первый: Все. Вайншток: Какая же это здоровенная штука, человеческая мысль, что вот бьет поверх смерти, и Бог знает, сколько еще будет трепетать и творить. Вы все помните? Первый: Все. Вайншток: Расскажите, мне это важно. Первый: Нечего рассказывать. Вайншток: И все же. Первый: Я напрягся и выстрелил. Был сильный толчок, и что-то позади меня дивно зазвенело. Никогда не забуду этого звона. Он сразу перешел в журчание воды, в гортанный водяной шум. Я вздохнул, захлебнулся, все было во мне и вокруг меня текуче, бурливо. Я стоял почему-то на коленях. Хотел упереться рукой в пол, но рука погрузилась в пол, как в бездонную воду. (Пауза.) Мне хочется пить. Тотчас же возникает Второй со стаканом воды. Как будто он подслушивал. Да он, наверняка, подслушивал, соглядатай. Первый: (Делает несколько глотков.) Я был туго закутан. Не то в саван, не то просто в плотную темноту. Второй со стаканом удаляется. Первый: (Вслед Второму.) Вы можете остаться. Второй: Нет, мне удобнее там. (Уходит.) Вайншток: (Подмигнув Первому.) Ему там удобнее. Без сомнения. Ему там удобнее. Простите. Первый: Я все помнил, имя, земную жизнь, со стеклянной ясностью, и меня необыкновенно утешало, что беспокоиться теперь не о чем. Когда из непонятного ощущения тугих бинтов я с озорной беспечностью вывел представление о госпитале, то сразу, послушно моей воле, выросла вокруг меня призрачная больничная палата, и были у меня соседи, такие же мумии, как и я. По три мумии с каждой стороны… Пауза. Первый: Была ли панихида? Вайншток: Оставьте. Пауза. Первый: Была ли панихида? Вайншток: Неумело разряжал револьвер. Больница. И врач, не так ли? Первый: И врач. Вайншток: Оставьте. Пауза. Первый: Кто пришел на похороны ? Вайншток: Движущиеся белые люди между коек, с одной из которых доносится человеческий стон? Первый: Именно так. Вайншток: Оставьте. Пауза. Гримаса искажает лицо Первого. Вероятно, он слышит громкую музыку. Столь громкую, что она слышна и нам. Это однообразная, как в музыкальной шкатулке повторяющаяся мелодия, которая могла бы показаться милой, когда бы не эти бесконечные повторы, придающие ей оттенок бессмыслицы. Это мучительное состояние, вероятно, сопровождается сильной головной болью, так как Первый с силой упирается в виски руками. Как будто в такт мелодии он произносит одну и ту же фразу. Первый: Которые, которые, которые, которые, которые… Вайншток: Что с вами?! Первый: Которые, которые, которые… Вайншток: Да что с вами?! Мелодия, после того, как раздается звук, напоминающий звон лопнувшей струны, прекращается. Первый приходит в себя. Долго, как будто, вернувшись из небытия смотрит на Вайнштока. Вайншток: Что это с вами? Первый: Со мной? Вайншток: Да, что это было? Первый: Ничего. Вайншток: Вероятно у вас был приступ. Пауза. Первый: Так кто же пришел на похороны? Вайншток: Легкая сквозная рана? Кувшин, вдребезги разбитый пулей? Старушка, в черной соломенной шляпе с вишнями около койки? Любопытствует? Первый: (Хватает Вайнштока за грудки.) Кто пришел на похороны?! Вайншток: Один человек. Вы его очень хорошо знаете. Вы его знаете, как самого себя. Первый: И только? Вайншток: И только. В дальнем углу комнаты вновь возникает Второй. У него в руках тот самый злополучный зонт. Второй смеется. Первый запускает в него обнаруженной около кресла книгой. Смех прекращается. Тысячи... Просторное помещение - гостиная квартиры в доме номер пять на Павлиньей улице, где проживают Ваня и Ванина сестра, Евгения Евгеньевна, считающаяся хозяйкой дома. Сестры похожи друг на дружку, но откровенная бульдожья тяжеловатость лица старшей, у Вани только чуть-чуть намечена, и иначе как бы придает значительность и своеродность общей красоте ее лица. Похожи у сестер и глаза, черно - карие, слегка ассиметричные, слегка раскосые, с забавными складками на темных веках. Обе темноволосы и носят одинаковые прически,- пробор посередине и большой, плотный узел низко на затылке. Сейчас обе сестры сидят на диване, Евгения Евгеньевна в черном бархатном платье с большими бусами на белой шее, Ваня - в малиновом, с мелкими жемчугами вместо бус. Сестры в новых одинаковых туфлях: то и дело поглядывают друг дружке на ноги - на чужой ноге, верно, выглядит лучше. В помещении находятся так же уже знакомая нам Марианна Николаевна, родственница сестер, проживающая с ними и гости: величавый Роман Богданович, Мухин, молодой человек в пенсне, Хрущов, муж Евгении Евгеньевны - веселый господин с толстым бледным носом, который он постоянно тискает, потягивает, пытается отвернуть сбоку, уцепившись за ноздрю, и Смуров. Когда бы мы не знали, что этот человек, облокотившийся на старенькое пианино, именно Смуров, мы бы подумали, что это - Второй. Смуров и Второй - двойники. Или это один человек? Смуров одет в скромный черный костюм и черный галстук бантиком, сдержанно намекающий на некий траур. Пьют чай. Первый (все в том же белесом костюме) и Вайншток, что привел его в этот дом- здесь же. Вайншток не отходит от Первого и всячески опекает его. Подле парового отопления распят и сушится зонт. Тот самый черный зонт. М. Н.: (Взволнованно.) Тысячи! Вы только вдумайтесь, не десятки, не сотни, тысячи! Одни бились за призрак прошлого, другие - за призрак будущего. Пауза. Смуров: (Улыбается.) Внимая ужасам войны, мне не жаль ни друга, ни матери друга, а жаль мне тех, кто на войне не побывал. Трудно передать, какое музыкальное наслаждение в жужжании пуль или когда летишь карьером в атаку. М. Н.: Война всегда отвратительна. Я, вероятно, иначе воспитана, чем вы. Человек, отнимающий жизнь у другого - всегда убийца, будь он палач или кавалерист. Смуров: Я лично… М. Н.: Военная доблесть, это пережиток прошлого. В течение моей врачебной практики мне часто приходилось видеть людей, искалеченных и выбитых из жизни войной. Человечество теперь стремится к другим идеалам. Нет ничего унизительнее, чем быть пушечным мясом. Может быть, другое воспитание… Смуров: Я лично… М. Н.: …другое воспитание в идеях гуманности и общекультурных интересов заставляет меня на это смотреть другими глазами, чем вы. Я ни в кого не палила и никого не закалывала. Будьте покойны - среди врачей, моих коллег, больше найдется героев, чем на поле битвы… Смуров: Я лично… М. Н.: Но довольно об этом. Я вижу, что ни вы меня не убедите, ни я вас. Прения закончены. Пауза. Роман Б.: А я вот что хотел рассказать. Вы упомянули о Константинополе, Марианна Николаевна. Был у меня там один хороший знакомый - некий Кашмарин, впоследствии я с ним поссорился, он был страшно резок и вспыльчив, хотя отходчив и по-своему добр. Он, между прочим, одного француза избил до полусмерти - из ревности. Ну вот, он мне рассказал следующую историю. Рисует нравы Турции. Представьте себе… Смуров: Неужели избил? Вот это здорово, люблю. Роман Б.: До полусмерти. Вайншток: (Наблюдая реакцию Первого.) Сегодня было занятно. Тысячи. Тысячи колокольчиков… Как будто тысячи колокольчиков… Да, Россия завершена и неповторима. Ее можно взять как прекрасную амфору, и поставить под стекло. Печной горшок, что теперь там обжигается, ничего общего с ней не имеет… Это - не моя мысль. Это все Мун. Профессор Мун, не слыхали? Пауза. Роман Б.: Впрочем, у меня все подробно в дневнике изложено. Вайншток: Так вы не встречали Арчибальда Муна? Пауза. М. Н.: (Подходит к Вайнштоку, незаметно, как ей кажется, жмет ему руку.) Спасибо. (Направляется к двери.) Хрущов: Куда же вы, Марианна Николаевна ? Марианна Николаевна выходит из комнаты. Пауза. Смуров закуривает. Вайншток: Кстати, вам, Роман Богданович, для дневника. Началось с пустяков. Сперва оборванные, смутные речи, затем назойливые намеки на какого-то инженера, затем страшное имя и отдельные слова: кровь… хлопоты… довольно… понемногу речь стала связной, и после краткого рассказа о тихой кончине от вполне приличной болезни, странно завершившей редкую по своей мерзости жизнь, сказано было следующее: "Теперь я предупреждаю. Бойтесь некоего человека. Он идет по моим стопам. Он следит, заманивает, предает. Из-за него погибли многие. Молодой вождь собирается перейти границу. Боевая группа. Но сети будут расставлены, группа погибнет. Он следит, заманивает, предает. Будьте начеку. Бойтесь человека в черном". (Пауза.) Человека в черном. Первый: (Шепотом.) Смуров? Вайншток: Не доверяйте скромности вида. Я говорю правду… Роман Б.: Кто же этот человек? Вайншток: Кто же этот человек? Ответ медлил… Я прошу тебя, Азеф, скажи нам, кто этот человек? Блюдечко снова побежало по буквам алфавита, скачками, зигзагами. Тысячи скачков, зигзагов. (Пауза.) Я записал. (Пауза.) Знакомое имя. Пауза. Ваня: Что за имя ? Вайншток: Знакомое имя. Но я этому ни секунды не поверю. Пауза. Вайншток: (Берет за плечо Первого, шепотом.) Вы не обиделись, надеюсь? И почему бы вы обиделись? Это никогда не исключено на сеансах, что носят чушь. Пауза. Вайншток смеется, однако не встречает поддержки. Евг. Евг: От этого может быть не по себе. Вайншток: (Громко.) Это никогда не исключено на сеансах, что носят чушь. Гул облегчения. Ваня: (Наблюдая за Смуровым.) А где ваши родители, Смуров? Смуров: (Почему-то с поклоном.) В лучшем мире. Евг. Евг: (Подбрасывая на ладони маленький целлулоидный мячик для игры в пинг-понг.) Я помню мать, а Ваня не помнит. Первый: Ваня? Ваня: Я не люблю имя Варвара. Евг. Евг: В детстве она просила называть ее Монна-Ванной. Первый: Ваня. Это забавно. Забавно и хорошо. Пауза. Ваня с любопытством смотрит на Первого, как будто прежде не видела его. Смуров: Это было в Ялте, после ухода белых. Я отказался эвакуироваться с остальными, так как предполагал организовать партизанский отряд и продолжать борьбу. Мы сперва скрывались в горах. Во время одной перестрелки я был ранен. Пуля, не задев легкого, прошла навылет. Когда я очнулся, то лежал навзничь, и надо мной плыли звезды. Что делать? Был я один в горном ущелье и истекал кровью. Я решил добраться до Ялты. Страшно рискованно, но ничего другого я не мог придумать. Я шел всю ночь, с невероятными усилиями, большей частью ползком. Первый: Ваню я отметил сразу, и сразу почувствовал сердцебиение, как во сне, когда добыча мечты тут, у тебя в комнате, - подойди и схвати. Смуров: На рассвете я, наконец, очутился в Ялте. Улицы еще спали мертвым сном. Только со стороны вокзала доносились выстрелы. Вероятно, там кого-нибудь расстреливали. Первый: Будь они нищие, все равно ничего бы не изменилось, обвевал бы сестер такой же ветерок счастья, непонятно откуда дувший, но чувствуемый самым угрюмым и толстокожим посетителем. Невозможно было точно определить источник счастья. Я глядел на Ваню, и вот, мне уже казалось, что источник найден… Смуров: У меня был хороший знакомый дантист. К нему-то я и направился и захлопал в ладони под его окном. Он выглянул, узнал меня и сразу впустил. Я скрывался у него, пока не зажила рана. Ясно, что моим присутствием я навлекал на него страшную опасность, и потому мне не терпелось уйти. Первый: Было похоже, что они совершают какое-то веселое путешествие: этот надстроенный этаж плыл, как дирижабль. Смуров: Но куда? Хорошенько подумав, я решил поехать на север, где по слухам опять вспыхнула борьба. Первый: Он не может сразу же не понравиться Ване. Смуров: Как-то вечером я облобызался с моим милым спасителем, он дал мне денег, которые, даст Бог, я когда-нибудь ему верну, - и вот я опять иду по знакомым ялтинским улицам, в очках, с бородкой, одетый в старый френч. Первый: Безусловно, он не может сразу же не понравиться ей. Смуров: Я прямо направился к вокзалу. У входа на перрон стоял красноармеец и проверял документы. У меня был паспорт на имя фельдшера Соколова. Первый: Не может. Смуров: Красноармеец посмотрел, сунул мне обратно бумаги, и все сошло бы благополучно, если бы не дурацкая случайность. Я вдруг слышу женский голос, который спокойно говорит: это белый, я его хорошо знаю. Я сохранил самообладание, не обернулся, и хотел пройти на перрон. Но не успел я сделать и трех шагов, как голос - на этот раз мужской - крикнул: стой! Я стал. Внезапно Смуров бледнеет, берется руками за голову, точно так же, как это делал во время приступа Первый. Звучит знакомая мелодия. Звон лопнувшей струны. Смуров растерянно смотрит на окружающих. Пауза. Смуров: Простите. Мне сделалось нехорошо. Я продолжу. Двое солдат и полная рыхлая женщина в папахе быстро подошли ко мне. Да, это он,- сказала женщина.- Взять его. Я узнал в этой коммунистке горничную, прежде служившую у одних моих друзей. Шутили, что она ко мне неравнодушна. Своей тучностью и плотоядными губами она была мне чрезвычайно противна. Присоединилось еще трое солдат и человек в полувоенной одежде комиссарского типа. Евгения Евгеньевна встает с дивана и спешно выходит из комнаты. Хрущов устремляется за ней. Смуров: (Проводив их долгим взглядом.) Пошевеливайся,- сказал он. Я пожал плечами и хладнокровно заметил, что произошла ошибка. Там разберем, - сказал комиссар, - Марш. Первый: Ваня. Ваня. Ваняваняваняванява-а-а-а… Смуров: Я думал, что меня поведут на допрос. Оказалось, что пахнет кое-чем похуже. Когда мы дошли до пакгауза, и мне было велено раздеться и стать к стене, то я сунул руку за пазуху, делая вид, что расстегиваю френч, и в следующий миг уложил из браунинга одного, другого и бросился бежать. Роман Богданович выходит из комнаты. Смуров: Остальные, конечно, открыли по мне стрельбу. Пуля сбила с меня фуражку. Я обогнул пакгауз, прыгнул через какой-то забор, застрелил человека, который бросился ко мне с лопатой, затем взбежал на железнодорожную насыпь, проскочил перед носом поезда на другую сторону и, пока длинный состав отделял меня от преследования, успел благополучно скрыться. Первый: Да, теперь все кончено, она не может не увлечься Смуровым. Вайншток: Вы что-нибудь сказали? Первый: Ваня. Вайншток: Что? Первый: Ваня. Вайншток: Вам хочется чего-нибудь? Может быть, еще чашечку чая? Первый: Ваня. Все кончено. Вайншток: Я не могу разобрать ваших слов. Первый: (Шепотом.) Я могу быть обнаружен. Вайншток: Что вы имеете в виду? Первый: Я могу быть обнаружен, и это ужасно. Вайншток: Все знают, что вы здесь. Вас видят. Первый: Это ужасно. Вайншток: Успокойтесь. Первый: И как прелестно ее ресницы расставляли пунктуацию в его речах, какое было трепетное многоточие, когда он остановился. Смуров. Смуров. Ваня. С тем, чтобы не дать воли слезам, уходит и Ваня. Мухин поднимает с полу и осторожно кладет на стол ее платочек, затем открывает портсигар. Смуров: (Мухину.) Дайте мне одну из ваших. Вайншток: Он теперь работает у меня. Первый: Кто? Вайншток: Смуров. Первый: Что-о-о?! Вайншток: Тише. Вот именно теперь, вам совсем не обязательно обнаруживать себя. Мухин: Простите? Смуров: Дайте мне одну из ваших. Мухин: Пожалуйста. (Протягивает ему портсигар.) Смуров: Ах, у вас всего одна осталась. Мухин: Берите, берите. У меня еще есть в пальто. Смуров: Английские всегда пахнут медом. Мухин: Или черносливом. Пауза. Мухин: (Тем же голосом.) К сожалению, в Ялте вокзала нет. (Пауза.) До революции был, кажется, проект соединить железной дорогой Ялту и Симферополь. Я хорошо знаю Ялту, не раз там бывал. (Пауза.) Скажите, почему вы сочинили всю эту абракадабру? Пауза. Долгая пауза. Смуров: Я вас очень прошу. Пусть это останется между нами. Пауза. Смуров зачем-то подходит к паровому отоплению, берет зонт и пытается его закрыть. Это у него не получается. Вместе с зонтом он усаживается на диван и принимается с ним возиться. Первый: Ваня, Ваня… Пауза. В комнату шумно входят все действующие лица. М. Н.: Кровь… хлопоты… довольно… Тысячи, тысячи. Не десятки, не сотни, - тысячи… Пауза. Зонт захлопывается. Как будто по сигналу воцаряется тишина. Зеркал... Просторное помещение - спальня Вани со множеством зеркал. Ваня спит в своей кровати. Первый - в кресле, наблюдает за ее сном. Дождь. Ваня поворачивает голову. Первый: Тысячи зеркал. Не она. Ее отражение. Под одеялом вырастает холмик Ваниного колена. Первый: Я отяжелел, оделся прежней плотью,- словно действительно вся эта жизнь вокруг меня была не игрой моего воображения, а сам я в ней участвовал телом и душой. Если ты не любим, но не знаешь в точности, любим ли возможный соперник,- а если их несколько, не знаешь, который из них счастливее тебя; - если находишься в том исполненном надежд неведении, когда расточаешь на догадки невыносимое иначе волнение, - тогда все хорошо, можно жить. Ваня поворачивается на бок. Первый: Но беда, когда имя наконец названо, и это имя не твое. Ведь она была очаровательна до слез, во мне поднималась со стоном ужасная соленая ночь при всякой мысли о ней. Ее бархатное лицо, близорукие глаза, нежные губы, которые на морозе сохли и припухали и как бы линяли по краям, расплываясь лихорадочной розовостью, требовавшей прохлады кольд-крема, ее яркие платья и крупные колени, которые нестерпимо тесно сдвигались, когда она, играя с нами в дурачки, наклоняла черную шелковую голову над картами, и руки ее, грубоватые и холодные, которые особенно хотелось трогать и целовать,- да, все в ней было мучительно и как-то непоправимо… Ваня поворачивается на спину. Первый: И только во сне, обливаясь слезами, я ее наконец обнимал и чувствовал под губами ее шею и впадину у плеча, - но она всегда вырывалась, и я просыпался, еще всхлипывая. Первый неслышно подходит к кровати. Первый склоняется над Ваней и слушает ее дыхание. Первый осторожно приподнимает край одеяла, становится смелее, раскрывает спящую Ваню. Дождь. Первый: Что мне было до того, глупа ли она, или умна,- и какое у нее было детство, и какие она читала книги, и что она думает о мире… Ваня просыпается, потягивается, встает. Она не видит Первого. Первый: (Тише.) Я ничего толком не знал, ослепленный той жгучей прелестью, которая все заменяет и все оправдывает и которую, в отличие от души человека, часто доступной нашему обладанию, никак нельзя себе присвоить, как нельзя к имуществу своему приобщить яркость облаков в ветренный вечер… Ваня выходит из спальни. Через некоторое время шум дождя смешивается с шумом воды из ванной комнаты. Первый: …или запах цветка, который тянешь, тянешь до одури напряженными ноздрями, и никогда не можешь до конца вытянуть из венчика. Первый подходит к постели, становится на колени, кладет голову на Ванину подушку. Первый: Как-то, на Рождестве, перед балом, на который они все шли без меня, я увидел между двух дверей в зеркальном просвете, как сестра пудрит ей обнаженные лопатки, а в другой раз я заметил у них в ванной комнате особую такую дамскую сеточку для поддержки груди, и это были для меня изнурительные события, которые страшно и сладко влияли на мои сны. Первый слышит чьи-то шаги, вскакивает и отходит в угол спальни. Входит Евгения Евгеньевна. Заправляет постель. Первый: Но должен признаться: ни разу во сне я не пошел дальше безнадежного поцелуя (я сам не понимаю, почему я так всегда плакал, когда мы встречались во сне). Шум воды прекращается. Появляется Ваня. Ее волосы закутаны полотенцем. Она совершенна в своей наготе. Ваня садится к зеркалу. Сестра натирает ее спину кремом. Долгая пауза. Первый: То, что мне нужно было от Вани, я все равно никогда бы не мог взять себе в вечное свое пользование и обладание, как нельзя обладать окраской облака или запахом цветка. Пауза. Первый: И только, когда я наконец понял, что все равно мое желание неутолимо и что Ваня всецело создана мной, я успокоился, привыкнув к своему волнению и отыскав в нем всю ту сладость, которую вообще может человек взять от любви. (Пауза.) Темно. Как темно от этих зеркал. Спальня, точно отвечая Первому наполняется темнотой. Дождь. Действие первое Котоые... Просторное помещение - гостиная в Ваниной квартире. В гостиной Первый с зонтом в руках. Комната, освещенная тусклым дневным светом нехороша собой. Первый, чем-то очень напоминающий лунатика, путешествует по ней, растерянно рассматривая предметы но, вопреки законам снохождения, нет-нет прислушивается к внешним звукам. В углу, в тени стоит Смуров. Первый не видит его. Смуров улыбается. Первый: …которые уже не так волнуют меня. Забавно застать чужую комнату врасплох. Мебель цепенеет от удивления. (Пауза.) Здесь теплее. В Ваниной спальне было холодно от раскрытого окна, и странно было глядеть на кружевной убор постели и на туалетный алтарь, где мистически бледнело граненое стекло. (Пауза.) Фотография. Фотография. Фотография: Ваня со светлыми скрещенными ногами, за ней узкое лицо Мухина, а слева… а слева!.. черный локоть, все, что осталось от срезанного Мухина! (Счастливо смеется.) Улика поразительная! (Пауза.) Определенно, на образ Смурова влияют климатические условия в различных душах. В холодной душе он один, а в цветущей душе окрашен иначе. (Пауза.) Теперь я не пристрастен. Теперь мне просто любопытно. Это - новое волнение. Как ученому все равно, красив ли или нет цвет крыла, изящен или груб рисунок на нем, а важны только видовые приметы - так и я смотрю на Смурова без эстетических содроганий… но, зато, какое острейшее ощущение в этой систематизации смуровских личин! Смуров незаметно подкрадывается к Первому, дергает его за рукав. Первый вздрагивает. Смуров: Просто мелкий враль. (Пауза.) Уже разоблаченный (Лукаво улыбается.) Первый: (Громко.) Нет, нет! Смуров: (Приложив палец к губам.) Тс-с-с, тише. Там, кажется, шаги. (Бесшумно исчезает в двери.) Первый спешно занимает в углу место Смурова. Слышны голоса обеих сестер и Хрущова. Вот они входят в комнату. Хрущов минует гостиную и исчезает в других дверях. Ваня: (Усаживается за стол.) Довольно утомительно. Евг. Евг: (Устраивается в кресле.) Главное, пускай он поставит свои условия. Это главное. (Поднимается с кресла.) Ты идешь? Ваня: Да, да, конечно. Евг. Евг: Но ты только представь, дядя Паша приехал! Ваня: Прекрасно. Прекрасно. Сколько же я его не видела?! Каков он теперь? Евг. Евг: И уже уезжает. Ваня: Он так долго спит? Евг. Евг: Думаю, собирается. Ваня: А если он не придет? Что же, я так его и не увижу? Евг. Евг: Придет. Непременно придет попрощаться. Но вот беда, он точно не сказал, когда именно. Его надо бы поднять на лифте. Непременно поднять на лифте. Первый: Веселенький говорливый труп в синем костюме. Дряхлый болтун с бледно-лиловым чудовищным ногтем. Ваня: Как жаль. Первый: (Передразнивая воображаемого дядю Пашу.) Из малютки вышла настоящая роза. Я старый воробей и сразу смекнул: есть кавалер. Смешно подумать: я бывало эту девочку раз-раз! по голеньким ягодицам, а теперь глядь и невеста… и невеста... и невеста. Евг. Евг: (Смотрит на часы.) Часы стали. Ты идешь? Ваня: Да, да, конечно. Обе уходят в те же двери, что и Хрущов. Пауза. Первый: Часы стали. Пауза. Первый: Нет, не мелкий враль. Нет, не то. (Пауза.) Однако иногда от снимка отрезают, чтобы обрамить отдельно. Шаги. Входят Марианна Николаевна и Роман Богданович. М. Н.: …которые вешали направо и налево. Этакие блестящие и жестокие воины. Возвращается Евгения Евгеньевна. Евг. Евг: Я не могу найти своего зонта. Вы не видели мой зонт? (Принимается осматривать комнату.) Что за напасть? Первый выходит из своего укрытия. Никто не обращает на него внимания. Первый в недоумении. Он протягивает зонт Евгении Евгеньевне. Евг. Евг: Ах, вот же он! (Автоматически.) Благодарю вас, молодой человек. Первый: Видите ли, Евгения Евгеньевна… Евг. Евг: (Не слыша его слов.) А я уже, было, подумала, что оставила его где-нибудь на улице. (Раскрывает зонт и устанавливает его около парового отопления.) Первый: Дело в том, что… Роман Б.: (С улыбкой, не слыша Первого.) Ну а вы, Евгения Евгеньевна, что вы думаете о Смурове? Евг. Евг: Ах, разве можно так сразу ответить? Роман Б.: Ну, а все-таки? Евг. Евг: Во-первых, застенчивость. Да, да, большая доля застенчивости. У меня был двоюродный брат, очень смирный и симпатичный юноша, но, когда он входил в гостиную, где сидело много новых людей, он вдруг начинал посвистывать, чтобы придать себе такой независимый вид,- неглиже с отвагой. Первый: Ну, а еще? Евг. Евг: Что же еще?.. Я думаю, впечатлительность, большая впечатлительность… и затем, конечно, молодость, незнание людей. Первый: Я могу насчитать уже три варианта Смурова, а подлинник остается неизвестным. (Начинает хлопоты с чаем.) Кажется, что никто из присутствующих не видит Первого. Первый: Так бывает в научной систематике. Давным-давно, с лаконичным примечанием "in pratis Westmaniae", Линней описал распространенный вид дневной бабочки. Проходит время, и, в похвальном стремлении к точности, новые исследователи дают названия расам и разновидностям этого распространенного вида, так что вскоре нет ни одного места в Европе, где бы летал типический вид, а не разновидность, форма… Роман Б.: Я набираю материал для дневника, который ежедневно (смеется.) со стародевичьей аккуратностью, посылаю в виде писем приятелю в Ревель. Первый: …субспеция. Где тип, где подлинник, где первообраз? И вот, наконец, проницательный энтомолог приводит в продуманном труде весь список названных форм и принимает за тип двухсотлетний, выцветший, скандинавский экземпляр, пойманный Линнеем, и этой условностью все как будто улажено. Евг. Евг: Часы стали. Входит Ваня в новом платье. Садится на диван. Ваня: Но где же он? Евг. Евг: Кто-то идет. Ваня: Это - он. Евг. Евг: Я его обожаю. (Смеется.) Он ужасный чудак. Вот вы увидите, он ни за что не позволит, чтобы его поехали провожать. (Присаживается к Ване.) Сестры напряженно смотрят на дверь. Входит Второй. Он одет точно так же, как в первом действии. Но как он похож на Смурова! За Смурова, вероятно, его принимают и окружающие. Первый: (Второму.) Позвольте, но вы же… Второй: (Первому.) Не ваше дело. Второй-Смуров подходит к пианино. Облокачивается на него. Излюбленная поза Смурова. Роман Б.: (Второму.) Вы играете? Второй: Играл когда-то. (Поднимает крышку, мечтательно смотрит на оскал клавиатуры, опускает крышку.) Роман Б.: Я люблю музыку. Помнится, когда я был студентом… Второй: (Повысив голос.) Музыка иногда выражает то, что в словах невыразимо. Слышен шум в передней. Евг. Евг: Вот он! (Выбегает из комнаты.) Роман Б.: (Ване.) А вы, Варвара Евгеньевна? Вы, перстами легкими как сон, а? Ну, что-нибудь, я не знаю… Какую-нибудь ритурнеллу? Ваня мотает головой и как бы нахмуривается, но тут же смеется и склоняет лицо. Входят Евгения Евгеньевна и дядя Паша. На первый взгляд этот дядя Паша кажется бодрым пятидесятилетним мужчиной. Но, стоит вглядеться пристальнее, и, прямо на глазах, он разрушается. Ему не пятьдесят, а семьдесят, и, кажется, нет ничего ужаснее этой смеси моложавости и дряхлости. Дядя Паша: (Потирая руки.) Женечка. А я ведь здесь, кажется, никого не знаю. Познакомь, познакомь. К Евгении Евгеньевне и дяде Паше подбегает Ваня. Евг. Евг: Ах ты, Господи - да ведь это ваша племянница! Дядя Паша: Как же, как же. Бархатные щечки. (Направляется ко Второму.) Смуров! Ну, Смурова-то я уже хорошо знаю. Счастливец, счастливец! (Ощупывает Второму руки и плечи.) Как не знать… Мы знаем все… Одно скажу: береги ее! Это дар небес. Будьте счастливы, мои дети! (Поворачивается к Ване.) Ваня, прижав скомканный платочек ко рту, выбегает из комнаты. Евгения Евгеньевна устремляется за ней. Роман Богданович, вытаращив глаза, с большим любопытством рассматривает Второго. Дядя Паша: Любовь - большая вещь. Второй вежливо улыбается. Дядя Паша: Эта девушка - клад. Вы ведь молодой инженер, не правда ли? Работа клеится? Второй: Я зарабатываю неплохо. Роман Богданович ударяет себя по колену и багровеет. Дядя Паша: (Не обращая внимания на выходку Романа Богдановича.) Я вот поговорю о вас в Лондоне. У меня много связей. Да, я еду, я еду. И даже сейчас. (Посмотрев на часы, протягивает руки присутствующим.) Второй, вероятно, от избытка счастья с ним обнимается. Дядя Паша уходит. Немая сцена. Второй не может побороть своей счастливой улыбки. Роман Б.: Ну и дела… Вот чудной! Возвращается Евгения Евгеньевна. Евг. Евг: Где он? Роман Б.: Исчез. Евг. Евг: Как исчез? Куда исчез? (Бросается из комнаты в коридор.) Роман Б.: (С улыбкой.) Исчез, и есть что-то магическое в его исчезновении. Входит Евгения Евгеньевна. Долгая пауза. Евг. Евг: (Стремительно подходит ко Второму.) Пожалуйста, простите моего дядю. Я имела глупость рассказать ему про Ваню и про Мухина. Он, очевидно, перепутал фамилии. Я сперва совершенно не думала, что он такой гага… Роман Б.: А я слушал и думал, что с ума схожу. Евг. Евг: (Отмечая крайнюю бледность Второго.) Ну, перестаньте, Смуров, перестаньте. Что с вами? Не надо так принимать это к сердцу. Ведь тут ничего нет обидного для вас. Второй: (Хриплым голосом.) Я ничего, я просто не знал. Евг. Евг: Ну как не знали?! Все знают… Это уже сколько времени длится. Да-да, они обожают друг друга. Почти уже два года. Слушайте, что я вам расскажу про дядю Пашу: однажды - еще когда он был сравнительно молод - нет, вы не отворачивайтесь, это очень интересно, когда он был сравнительно молод - шел он как-то по Невскому… И вновь Первый упирается руками в виски, вновь звучит эта изматывающая музыка. Первый: (Что есть сил.) Которые, которые, которые, которые, которые… Первый шумно падает на пол. Присутствующие обступают его. На их лицах страх. Меня... Просторное помещение - лавка Вайнштока. Неестественно яркое электрическое освещение. Сам Вайншток, почему-то с бородкой и в алой феске возится с бесчувственным телом Первого. Он пытается переместить его с пола на кресло. Это удается ему с большим трудом. Знакомая нам мелодия из "музыкальной шкатулки" получает развитие. Точно симфонический оркестр исполняет тему шарманщика. Глаза Первого закрыты, руки безвольно свисают по краям кресла. Можно подумать, что он уже и не жив. Однако Вайншток пытается тормошить его. Вайншток: Меня не так просто напугать. Напрасно вы делаете это. Меня, знаете ли, не провести. У меня в доме перебывало, доложу я вам, множество покойников. Я их достаточно хорошо изучил. Вы не похожи на покойника. Никоим образом, и не пытайтесь меня переубедить. (Пауза.) Зачем вы ходите в люди? Вам еще рано. Вам это совсем не нужно. Вы расстраиваетесь, переутомляетесь, и вот вам результат. (Пауза.) Вы сами приговорили себя к наблюдению. Наблюдение, доложу я вам, не такая простая вещь. Да очнитесь вы. Вы же не умерли? Не может быть, что бы вы умерли? (Пауза.) И на что вам этот Смуров. Я не занимаюсь наблюдением, однако знаю о нем гораздо больше вашего. Хотите, я все расскажу вам о нем. Я все расскажу, и у вас пропадет охота изучать его. Хотите? (Пауза.) Вы знакомы с Гильдой? Гильда, или Гретхен, не могу запомнить. Горничная Хрущовых? Первый открывает глаза. Вайншток: Эта восемнадцатилетняя девица, очень привлекательная сонным выражением глаз? Не может быть, чтобы вы не обратили на нее внимания… Ну, как же? Гретхен! Покажи себя, девочка! Входит Гретхен в белоснежном переднике. Вайншток: (Берет ее за руку и подводит к Первому.) Не помните? Впрочем, это не важно. Мелодия превращается в вальс. Гретхен подходит к Первому, берет его за руки, поднимает из кресла и увлекает в танец. Вайншток: Ваш Смуров под шумок облюбовал ее. Сама-то она вовсе не была сонной: смешно подумать, до каких развратных и игривых ухищрений доходила эта скромная девица - Гретхен или Гильда, не помню, когда дверь была заперта на ключ. (Пауза.) Сам Смуров рассказывал мне об этом. А я ненавижу игривые истории. Понимаете, ненавижу! Музыка обрывается. Гретхен уходит. Вайншток: Да проснитесь же вы! Пауза. Первый: И что эта Гретхен? Вайншток: Гретхен, или Гильда, не помню. Входят Евгения Евгеньевна и Хрущов. Первый: (Наливает себе из графина воду, жадно пьет.) И что эта Гретхен? Вайншток: Смуров проникал к ней черным ходом, оставался у нее долго. Евг. Евг: Я полагала, что она завела себе пожарного. Вайншток: (Морщится.) Рассказы о том, какое это удовольствие смотреть, как прислуживает горничная, с которой так недавно, мягко топая босыми ногами, танцевал в узкой ее комнатке под отдаленный звук граммофона, доносившийся с господской половины. Хрущов: (Очень весело.) Он при этом самодовольно покашливал, а когда горничная, опустив прелестные, мутные глаза, проходила по комнате с подносом, который медленно и осторожно ставила на столик, после чего сонно поправляла на виске прядь и сонно удалялась, он потирал руки, словно готовясь сказать речь, и невпопад улыбался. Во всем происходящем наблюдается некая странность. Действующие лица вроде бы те же самые люди, но, одновременно, совсем иные. Феску можно одеть, можно отпустить бороду, мало ли какие фантазии приходят на ум человеку? но поведение сдержанной обычно Евгении Евгеньевны?! Во время монолога Хрущова, она, как девчонка, карикатурно показывает Гретхен. Вайншток: Авантюрист! Авантюрист, Дон- Жуан, Казанова! Смеются все, кроме Первого. Хрущов: Как-то в январе исчезли из ваниного шкапа новые шелковые чулки, и тотчас все вспомнили множество мелких пропаж, - марку сдачи, оставленную на столе и, как шашку фукнутую; стеклянную пудренницу, "бежавшую из несессера"; шелковый платок, очень, заметьте, любимый… А однажды Смуров явился в синем галстуке, ярко-синем с павлиньим переливом, у меня был точь-в-точь такой же. Вайншток: Вы сказали ему об этом? Хрущов: Да. Представьте себе, да, не удержался. Вайншток: И? Хрущов: Он смутился и больше никогда этого галстука не носил. Евг. Евг: Конечно, никому не пришло в голову, что эта дура, украв галстук (она кстати говорила, что галстук - лучшее украшение мужчины), подарила его - по машинальной привычке - очередному своему другу. Смех. Евг. Евг: И не на этом она попалась,- а попалась, когда я, в ее отсутствие, зайдя к ней в комнату, нашла у нее в комоде коллекцию знакомых вещей, воскресших из мертвых. Хрущов: И вот Гретхен выехала в неизвестном направлении. С каким-то пожарным. Евг. Евг: Не пожарный, вовсе не пожарный (смеется.), а иностранный поэт, как это прелестно… Входят Роман Богданович и Ваня. У Вани на голове невообразимая шляпка из перьев. Роман Богданович держит в руках знакомый зонт. Кажется, что зонт увеличился в размерах. Таких зонтов, пожалуй, и не бывает. Однако, определенно, это тот же самый зонт. Евг. Евг: У иностранца - поэта была несчастная любовь и родовое поместье величиной с Германию, но ему было запрещено вернуться восвояси, как это прелестно… Жалко, швейцариха не спросила фамилию, наверное русский, я даже подозреваю, что это кто-нибудь, кто бывает у нас,- вот например этот прошлогодний, ну, этот же,- роковой брюнет, как его?.. Ваня: Я знаю, кого ты думаешь. Ты думаешь - Корф. Евг. Евг: А, может быть, кто-нибудь другой. Нет, господа, это так прелестно! Полный души мужчина, духовный мужчина, говорит швейцариха. С ума сойти!.. Роман Б.: Кстати, я все это как раз записал. Мой ревельский приятель получит на этот раз интереснейшее письмо. Ваня: Неужели вам не приедается. Я несколько раз начинала писать, и потом, потом всегда бросала, и потом перечитывала, и потом было стыдно за написанное. Роман Б.: Нет, почему же. Если писать обстоятельно и постоянно, то делается приятное чувство, чувство самосохранения, так сказать всю свою жизнь сохраняешь, и впоследствии чтение не лишено любопытства. Вас я, например, описал, как дай Бог описать кадровому писателю. Тут черточку, там черточку - и получилась полная картина… Ваня: Ах, покажите! Роман Б.: (С улыбкой.) Не могу. Ваня: Ну покажите Женечке. Роман Б.: Не могу,- хотел бы, да не могу. Мой ревельский приятель складывает у себя рукописи по мере их получения, и копий я нарочно не оставляю, чтобы не было соблазна постфактум подправлять, вычеркивать и так далее. И когда-нибудь, когда Роман Богданович будет очень стар, сядет Роман Богданович за стол и начнет перечитывать свою жизнь. Вот для кого я пишу, для будущего старика с рождественской бородой… И если я тогда найду, что жизнь была богатая, ценная, то оставлю эти мемуары потомкам в назидание. (Упирается зонтом в грудь Первому.) Ваня: А если все - ерунда? Роман Б.: Кому - ерунда, а кому нет. (Лукаво смотрит на Первого.) Не так ли, молодой человек? Ваня: Оставьте, вы делаете ему больно. Роман Б.: Разве? Разве я делаю вам больно? Пауза. Роман Богданович опускает зонт. Ваня: Скажите, скажите нам, кто делает вам больно? Пауза. Первый растерянно смотрит на Ваню. Евг. Евг: Ну вот, сделалось опять грустно. Вайншток: Я вас развеселю, господа. Хотите, чтобы я вас развеселил, Евгения Евгеньевна? Ваня: (Хлопает в ладоши.) Очень! Вайншток: Гретхен! Вновь звучит вальс. Быстрый вальс. Гретхен танцует с Вайнштоком, так же карикатурно, как недавно ее изображала Евгения Евгеньевна. Следом принимаются вальсировать Евгения Евгеньевна с Ваней и Роман Богданович с Хрущовым. Делается весело и шумно. Первый: (Роману Богдановичу, силясь перекричать музыку.) Дайте мне письмо! Никто не обращает на него внимания. Первый: Дайте мне это письмо! Мне необходимо это письмо! Вы изобразили в этих записях Смурова! Вы изобразили там Смурова! Почему вы не хотите услышать меня?! Ответа не следует. Первый: (Изо всех сил.) Отдайте! Музыка и танец прерываются. Первый: (Тихо.) Отдайте. (Пауза.) В этих записях вы изобразили его. Пауза. Первый: (Очень взволнованно.) Я знаю, что очень часто пустой дневник о беседах, о прогулках, о попугаях соседа и о том, что было к завтраку в тот пасмурный день, когда, скажем, казнили короля,- я знаю, что такие пустые записи часто живут сотни лет и что читаешь их с удовольствием… ради привкуса старины, ради названия блюда, ради фестивального простора… там, где ныне тесно от больших домов. Да и кроме того нередко случается, что сам автор, при жизни своей незамеченный, оказывается через двести лет прекрасным писателем, умеющим старомодно легким прикосновением пера увековечить какой-нибудь воздушный пейзаж, дремоту в дилижансе, причуды знакомого. (Пауза.) От одной мысли, что образ Смурова может быть так прочно, так надолго запечатлен, меня охватывает озноб, я шалею от желания, надо мне во что бы то ни стало просунуться призраком между вами и вашим ревельским другом. Пауза. Первый: Я способен на все. Я способен на кражу. Впрочем, вы уже знаете. Не вынуждайте меня поступать так. (Пауза.) Я уже знаю, что вы опускаете письма в почтовый ящик в полночь, с пятницы на субботу. Я выносил план. Я смастерил мешок с широким отверстием, который я предварительно суну в почтовый ящик, так его закрепив, чтобы письмо, опущенное в щель попало в мой невод. Смех. Первый: Вы можете смеяться. Мне теперь все равно. Мне нужно это письмо. Я только прочту и опущу. Смех. Первый: Пожалуйста. Роман Б.: Какие манеры!.. Первый: Пожалуйста. Пауза. Роман Б.: Извольте. (Протягивает письмо Первому.) Роман Богданович с грохотом открывает свой диковинный зонт. Неожиданно отчетливо становится слышен дождь. Все, кроме Вайнштока уходят. Молча. Осуждающе. Тягостно. Вайншток усаживается в кресло. Снимает с себя феску, накладную бороду. Первый: (Читает.) Мне сдается, милейший друг, что я уже писал о том, что господин Смуров принадлежит к той любопытной касте людей, которую я как-то назвал "сексуальными левшами". Весь облик господина Смурова, его хрупкость, декаденство, жеманность жестов, любовь к пудре, а в особенности те быстрые, страстные взгляды, которые он постоянно кидает на Вашего покорного слугу, все это давно утвердило меня в моей догадке. Замечательно, что такие, несчастные в половом смысле, субъекты, часто выбирают себе предмет воздыханий - правда, вполне платонический - среди знакомых, мало знакомых или вовсе не знакомых им дам. Так и господин Смуров, несмотря на свою извращенность, выбрал себе в идеалы Варвару; эта смазливая, но достаточно глупая девчонка обручена с инженером Мухиным, так что Смуров вполне гарантирован, что его не привлекут к ответственности,- то бишь, к венцу, - и не заставят исполнить то, что он никогда бы ни с какой женщиной, будь она самой Клеопатрой, не мог, да и не желал бы исполнить. Кроме того, "сексуальный левша" - признаюсь, я нахожу это выражение исключительно удачным - часто питает склонность к нарушению закона, закона человеческого, каковое нарушение ему тем более легко совершить, что нарушение законов природы уже налицо. И опять же господин Смуров не является исключением. Представьте себе, что Филипп Иннокентьевич Хрущов на днях мне конфиденциально поведал, что Смуров - вор, вор в самом вульгарном смысле этого слова. Мой собеседник, оказывается, дал в руки господину Смурову серебряную табакерку с кабалистическими знаками - очень старинную вещь - и просил его показать ее знатоку. Смуров взял эту красивую и античную вещь, а на следующий день со всеми признаками растерянности объявил Хрущову, что вещь он, мол, потерял. Выслушав Хрущова, я разъяснил ему, что иногда склонность к краже явление чисто патологическое и даже имеет научное название: клептомания. Хрущов, как многие милые, но недалекие люди, стал наивно отрицать, что в данном случае мы имеем дело не с преступником, а с душевнобольным. Я не стал приводить те доводы, которые бы конечно убедили его. Для меня все ясно как день. Вместо того, чтобы клеймить Смурова унизительной кличкой вора, я искренне его жалею, как это ни кажется парадоксально. Погода изменилась к худшему или вернее сказать к лучшему, - ибо не суть ли эти слякоть и ветер предзнаменования весны, милой маленькой весны, которая даже в сердце пожилого человека будит неясные желания? Мне приходит в голову афоризм, который несомненно… Пауза. Вайншток: Теперь вот еще письмо украли. Вы удивляете меня. ...Отражают Просторное помещение - просторное помещение. В нем собраны приметы комнаты Первого, Ваниной гостиной, ее спальни с зеркалами. Даже столик Вайнштока, напоминание о его лавке, присутствует здесь. Подле парового отопления сушится зонт. За окном - дождь. В плетеном кресле Первый. На нем черный костюм Смурова. В другом кресле Ваня читает книгу. Мухин стоит в углу и курит. Евгения Евгеньевна и Марианна Николаевна сидят на диване в одинаковых туфельках. Роман Богданович и Вайншток за столиком, обжигаясь, пьют чай. Старушка возится со шторой. Гретхен в знакомой нам чудной ваниной шляпке играет с мальчиками. Хрущов перед зеркалом принимает витринные позы и ходит по комнате при общем смехе, который становится понемногу неестественным, а вскоре и вовсе прекращается. Устанавливается тишина. Дождь. Хрущов: Отражают. Меня отражают, и вас отражают, и вас отражают, всех отражают. Пауза. Первый: Я хочу кое-что вам напомнить, Филипп Иннокентьевич. Пожалуйста, слушайте внимательно. Хрущов: И вас отражают. Первый: Пожалуйста, слушайте внимательно. Хрущов кивает, сморкается. Первый: Я буду говорить о небольшом инциденте, происшедшем недавно. Пожалуйста, слушайте внимательно. Хрущов: Я к вашим услугам. Пауза. Первый: Мне трудно начать. Я могу выдать себя неосторожным словом. Слушайте внимательно. Слушайте меня, пожалуйста. Мне важно, чтобы вы поняли, что я возвращаюсь к этому инциденту без всякой задней мысли. Мне и в голову не может прийти, что вы считаете меня вором. Согласитесь сами, что знать это я не могу, ведь я чужих писем не читаю. Я хочу, чтобы вы поняли, что наш разговор совершенно случаен… Вы слушаете? Хрущов: Продолжайте. Пауза. Первый: Итак, Филипп Иннокентьевич, давайте вспомним. Вспомним, как вы мне дали табакерку. Вы меня просили ее показать Вайнштоку. Слушайте внимательно, Филипп Иннокентьевич. Уходя от вас, я держал ее в руках. Нет, нет, пожалуйста, не читайте азбуки, я могу говорить и без азбуки… И вот - я клянусь Ваней, клянусь всеми женщинами, которых любил, клянусь, что каждое слово того, чье имя я произнести не могу,- иначе вы подумаете, что я читаю чужие письма, а потому способен и на воровство,- клянусь, что каждое его слово- ложь,- я действительно ее потерял. Я пришел к себе, и ее не было, я не виноват, я только очень рассеян, и я так люблю ее. Хрущов с улыбкой смотрит на Первого. Первый: Вы не верите мне. Хрущов: Да - да, в табакерке кое-что было, и потому она незаменима. В ней была Ваня,- да, да, это иногда бывает с девушками, - очень редкое явление, - но это бывает, это бывает… Хрущов возвращается к зеркалу и вновь принимается вертеться. Смех. Первый: Видите ли, этот образ, образ Смурова… Вайншток: Да, странная фигура. Это был человек, сотканный из недомолвок и скрывающий какую-то тайну. Он мог обесчестить девушку… Гретхен: (В игре.) Обесчестить девушку, обесчестить девушку… Вайншток: Кем он был послан и за кем следил - трудно сказать. Но из одного верного источника… Впрочем, я ничего не хочу говорить. Пауза. Ваня: Дядя Паша умер. Сегодня пришла телеграмма. Воцаряется ледяная тишина. Ваня: Да, ужасно жалко его. Пауза. Первый подходит к Ване, становится на колени, откладывает книгу, берет ее руки в свои. Первый: Так дальше нельзя, нельзя выдержать… я должен вам сказать. Ведь вы меня не знаете… Но право же, я ношу маску, я всегда под маской… Ваня: (Осторожно освобождает свои руки.) Господь с вами. Я очень вас хорошо знаю, и все вижу, и все понимаю. Вы - хороший умный человек. Подождите, я возьму платочек. Вы на него наступили. Нет, он упал. Спасибо. Пожалуйста, оставьте мою руку, не надо меня так трогать. Ну, пожалуйста. Первый: (Поспешно.) Больше жизни. Больше жизни и уже давно, с первой минуты. И вы первый человек, который сказал мне, что я хороший… Ваня: Пожалуйста, не надо. Вы только себе делаете больно, и мне тоже. Я вам лучше расскажу, как Роман Богданович мне объяснялся в любви. Это было уморительно… Первый: Не смейте! При чем этот шут? Я знаю, я знаю, что вы были бы счастливы со мной. И, если вам что-нибудь во мне не нравится, я изменюсь, как вы захотите, я изменюсь. Ваня: В вас мне все нравится. Даже ваше поэтическое воображение. Даже то, что вы иногда преувеличиваете. А главное, ваша доброта, - ведь вы очень добрый, и очень любите всех, и вообще вы такой смешной и милый. Но все-таки, пожалуйста, перестаньте меня хватать за руку, а то я просто встану и уйду. Первый: Значит, все же есть надежда? Ваня: Никакой. Вы же отлично сами знаете. Первый: Вы его не можете любить! Это обман! Он недостоин вас! Я бы мог вам рассказать про него ужасные вещи!.. Ваня: Ну, довольно. (Пытается встать.) Первый обнимает ее и пытается поцеловать. Ваня сопротивляется. Первый: Почему вы сопротивляетесь? Что вам стоит? Для вас это маленький акт милосердия, а для меня - все. Ваня вырывается и бежит в угол к Мухину. Первый: Ваня! Ваня! Ваняваняваняванява-а-а… Мухин: Какой вы, однако, негодяй. Пауза. Первый: (Сквозь слезы.) Я счастлив. Да, я счастлив. Я клянусь, клянусь, что счастлив. Я понял, что единственное счастье в этом мире это наблюдать, соглядатайствовать, во все глаза смотреть на себя, на других,- не делать никаких выводов,- просто глазеть. Клянусь, что это счастье. И пускай, сам по себе я пошловат, подловат, пускай никто не знает, не ценит того замечательного, что есть во мне,- моей фантазии, моей эрудиции, моего литературного дара. (Пауза.) Я счастлив тем, что могу глядеть на себя, ибо всякий человек занятен,- право же занятен! Мир, как ни старайся, не может меня оскорбить, я не уязвим. И какое мне дело, что она выходит за другого? У меня с нею были по ночам душераздирающие свидания, и ее муж никогда не узнает этих моих снов о ней. Вот высшее достижение любви. Я счастлив, я счастлив, как мне еще доказать, как мне крикнуть, что я счастлив, - так, чтобы вы все наконец поверили, жестокие, самодовольные… Пауза. М. Н.: Этакий блестящий и жестокий воин. Евг. Евг: Нет, не пожарный, вовсе не пожарный. Иностранный поэт. Роман Б.: Конечная остановка, сударь. Хрущов вновь смешит присутствующих. Все приходит в движение. Смех. Никто не замечает как в помещении возникает Кашмарин. Кашмарин подходит к Первому, берет его за плечо. Первый: (Вздрагивает.) Мне не о чем с вами говорить. Будьте еще благодарны, что я не подал на вас в суд. Кашмарин: Смуров, я ведь прошу у вас прощения за мою подлую вспыльчивость. Я не находил себе места после нашего… крупного разговора. Я ужасался. Разрешите мне признаться вам, как джентльмен джентльмену: я ведь потом узнал, что вы были не первым и не последним, и я развелся, да, я развелся. Первый: Между нами не может быть никаких разговоров. Кашмарин: Ах, не будьте так злопамятны. (Пауза.) Ну, ладно, ударьте меня, двиньте хорошенько, а затем давайте мириться. (Пауза.) Не хотите? (Пауза.) Вот вы улыбаетесь, это хорошо. (Пауза.) Итак, мы теперь можем говорить как друзья. Разрешите мне вас спросить, сколько вы зарабатываете? Первый: Немного. Кашмарин: Вот видите. Я вам устрою службу, на которой вы будете получать втрое больше. Заходите завтра утром ко мне в отель Монополь. Я вас кое с кем познакомлю. Служба вольготная, не исключены поездки на Ривьеру, в Италию. Автомобильное дело. Зайдете? (Пауза.) Что вы улыбаетесь? (Пауза.) Почему вы не отвечаете, Смуров? (Пауза.) Что с вами? Шум прекращается. Все следят за Кашмариным и Первым. Кашмарин: Да вы слышите ли меня, Смуров? Что с вами? Пауза. Первый: Меня нет. Кашмарин: (Смеется.) С кем же я говорю? Первый: (Прикладывает палец к губам.) Слушайте. Дождь. Первый: Слышите? Совсем тихо, чуть слышно, сквозь дождь проступает мелодия из "музыкальной шкатулки". Первый: Есть только тысячи зеркал, которые меня отражают. Ослепительная вспышка, подобная вспышке магния. Выстрел. Тишина.
	НОВОСТИ ОБ АВТОРЕ ТЕКСТЫ ФОТО ПРЕССА ПАРАРЕАЛИЗМ English version / Русская версия © Строганов Александр, драматург: пьесы, драматургия, произведения для постановки в театре. Сайт драматурга Александра Строганова. Барнаул 2007-2012	e-mail: jazz200261@mail.ru Телефоны: (3852) 34-36-19; 24-58-11; 8-913-215-22-18 Адрес: 656038, г. Барнаул, пр. Комсомольский, 102А-21 Моя страница в Facebook

© Строганов Александр, драматург: пьесы, драматургия, произведения для постановки в театре. Сайт драматурга Александра Строганова. Барнаул 2007-2012